приедет милицейское начальство или, не дай бог, ОБХСС, Зою Михайловну за найденную служебную халатность пустят по этапу быстрее, чем она успеет перекрасить «халу», а Светочку затаскают по допросам. Халатность по-любому найдут. Не могут не найти, если пропала такая сумма. А тогда…

Плакала тогда моя рыбка, плакали мои кулинарные эксперименты, плакали мои робкие планы на воздыхание на майские праздники.

Я рывком сел на кровати, сбрасывая с себя остатки сна:

— Шуруп, подъем! Боевая тревога!

Витька, который до этого сладко посапывал в подушку, подскочил как ошпаренный и заморгал.

— Какая тревога, Ген? Война, что ли?

— Хуже, Витя! Грядёт битва за стибренную социалистическую собственность! — я уже натягивал брюки. — За мной, боец! На месте разберемся.

Шуруп, пыхтя, как паровоз братьев Черепановых, пытался на ходу застегнуть рубашку и тихо скулил, что нам влетит от мастера Ивана Степановича за прогул. Да ладно, со Степанычем как-нибудь разберёмся.

Тут дело-то поважнее будет!

— Отставить разговорчики в строю! — бросил я через плечо, уже вылетая в коридор. — Назрело дело государственной важности. Судьба советской торговли на кону!

Мы бежали по пустым утренним улицам. Молодое тело — это, доложу я вам, песня! Дыхалка не сбивается, колени не хрустят, радикулит не стреляет. Легкие пьют прохладный апрельский воздух, а ноги сами несут тебя вперед, будто под пятками пружины.

Мимо проплывали сонные «хрущевки», редкие дворники с метлами, молочница с дребезжащей тележкой. Город только просыпался, не подозревая, какая драма разыгралась в его торговом сердце.

Подлетели к черному ходу Универмага. Картина маслом: у рампы стоит обшарпанный милицейский «УАЗик»-«буханка», дверцы нараспашку. Рядом, дымя папиросами, топчутся хмурые, как осенние тучи, грузчики в несвежих халатах.

Неподалёку стояли три разнокалиберных по фигурам и возрасту милиционера. Они расспрашивали подошедших и не успевших переодеться продавщиц. Мы с Витькой, не сговариваясь, пригнулись и юркнули в служебный вход, благо в этой суматохе на нас никто и внимания не обратил.

В подсобке рыбного отдела, где еще недавно мы с Зоей Михайловной мило беседовали о французской кухне, можно было вешать топор. Аромат копченого балыка был безжалостно вытеснен едким дымом «Беломора».

Наш доблестный участковый, старшина Федор Иванович Сидорчук, смолил с такой интенсивностью, будто подавал дымовые сигналы бедствия неизвестным папуасам.

Сама Зоя Михайловна, утратив весь свой монументальный лоск и растрепав фирменную прическу, сидела на перевернутом ящике и глушила валерьянку чуть ли не из пузырька.

Сладковатый, лекарственный запах смешивался с табачным дымом, создавая невыносимое амбре. Бледная как полотно, она покачивала головой из стороны в сторону, пародируя китайского болванчика.

А в уголке, на сложенных один на другой пластиковых ящиков из-под пива, съежилась моя Светочка. Она тихо, беззвучно плакала, уперевшись лбом в колени. Ее плечи мелко, часто вздрагивали. Сердце, знаете ли, дрогнуло. А следом за ним взыграл холодный гнев.

Мою девочку обидели! Этого я прощать никому не собирался!

Я шагнул к Светочке, на ходу вытащил из кармана относительно чистый носовой платок, и уверенно-успокаивающе положил руку на вздрагивающее плечо.

— Отставить сырость, Светлана Юрьевна, — негромко сказал я, протягивая платок. — Слезами горю не поможешь. Разберемся. Спокойствие, только спокойствие.

Она вздрогнула, подняла на меня огромные, заплаканные глаза, в которых плескались страх и растерянность. Шмыгнула носом и, как обычно, густо покраснела даже сквозь слезы. Но платок взяла и всхлипывать перестала. Женщины в любом времени любят, когда рядом оказывается мужчина, который не впадает в панику, а берет ситуацию в свои руки.

Тут меня наконец-то заметил Сидорчук, оторвавшись от созерцания пустой пачки из-под папирос.

— А ну брысь отсюда, Мордов! — рявкнул он, выпустив облако сизого дыма. — Какого лешего ты тут забыл⁈ Тут уголовщина, хищение в особо крупных, а не твои карбюраторы! Живо на занятия, пока я тебя на пятнадцать суток не определил за нарушение общественного порядка!

Я выпрямился, стер с лица юношескую дурашливость и включил режим следователя военной прокуратуры.

— Отставить панику, товарищ старшина, — произнес я спокойно. — Вы дымите, как паровоз на перегоне, а толку ноль. Дайте поработать профессионалам.

— Чо?

Сидорчук осекся. Буквально поперхнулся дымом. Он моргнул, пытаясь совместить мой голос с физиономией пэтушника-раздолбая, но рефлексы сработали быстрее разума. Он замолчал, уставившись на меня.

Я тем временем шагнул к распахнутой дверце сейфа — громоздкого железного ящика дореволюционных времен. Присел на корточки, делая вид, что рассматриваю бесстыдно распахнутое нутро.

— Ты чо творишь, пацан… А ну не трожь вещдоки! — опомнился Сидорчук.

— Федор Иваныч, смотрите сюда, — я указал пальцем на замок, даже не касаясь металла. — Давайте воспроизведу ход ваших мыслей. Итак… Замки на дверях целы, сейф открыт чисто, без шума и пыли. Вывод по вашей логике очевиден: работал кто-то из своих. Так ведь? — я бросил на него быстрый взгляд. — Сейчас вы Зою Михайловну в кабинет потащите и начнете показания выбивать?

Зоя Михайловна на заднем фоне громко икнула и снова приложилась к валерьянке.

Участковый нахмурился, сдвинул фуражку на затылок:

— А кто еще? Чужие бы автогеном вскрыли или ломом раскурочили.

— В кино, товарищ старшина, всю правду не показывают, — я присел на корточки, подсвечивая себе зажжённой спичкой. Серный запах резко ударил в нос. — Видите мелкие свежие царапины внутри замочной скважины? Блестят, как у кошки… глазки. А вот здесь, на линолеуме, под самой дверцей?

Я послюнявил палец и аккуратно подцепил ногтем едва заметную металлическую стружку, блеснувшую, как серебряная ресничка. Показал Сидорчуку.

— Работала отмычка, Федор Иваныч. Причем нестандартная, стальная. Зое Михайловне медвежатником по ночам подрабатывать некогда, у нее квартальный план горит. Да и руки у нее, при всем уважении, не под такую ювелирную работу заточены. А теперь посмотрите на форточку.

Я подошел к высокому, засиженному мухами окну. Однажды сам залезал в квартиру, когда был молод и катастрофически влюблён. Тогда меня папашка пассии в дверь не пустил, пообещав голову утюгом раскроить. Так я тогда сквозь форточку пролез. Правда, на обратном пути застрял и получил раз двадцать ремнём по предавшей меня жопе, но это совсем другая, не ахти какая геройская история.

— Шпингалет отогнут снаружи тонким лезвием, краска свежесодранная, вон, чешуйка. А на подоконнике… — я выразительно указал на пыльную поверхность, — смазанный след от ботинка. Причем протектор примечательный — характерная «елочка». Похожая на тракторный след джипа под названием «Firestone». Наша промышленность работягам обувку с таким протектором не шьет. Это залетные, Федор Иваныч. Гастролеры. И работали они по четкой наводке того, кто прекрасно знал,