Он даже слегка пожал плечами. Медленно. Почти лениво. В этом движении не было ни облегчения, ни ужаса, ни раскаяния. Только усталость. Глухая, выедающая всё остальное изнутри. Он помнил, что буквально несколько минут назад пил эту “воду”. Глотками. Помнил, как омывал ею раны. Помнил, как ледяной холод проходил сквозь тело, будто пытался выжечь из него саму боль. И при этом не ощутил… Ничего… Ни отвращения… Ни паники… Ни даже слабого внутреннего протеста…

Его психика словно выгорела, оставив после себя ровное, безразличное поле. Всё происходящее воспринималось не как личный опыт, а как нечто далёкое, почти чужое. Словно он смотрел сон, слишком долгий и слишком реалистичный, чтобы пытаться в нём разобраться.

“Потом, – мелькнула в голове мысль. – Разберусь потом. Со всем этим… Разберусь…”

Сейчас ему хотелось только одного. Отдохнуть. Это желание было простым, почти примитивным. Найти место, где можно сесть. Или лечь. Где не нужно будет двигаться, думать, реагировать. Где тело сможет просто… существовать.

Тяжело выдохнув, он медленно подошёл к разбросанной рядом одежде – той самой, что ещё недавно была на теле исчезнувшего парня. Ткань оказалась плотной, хоть и изодранной. Не грубое тряпьё, как могло показаться издалека, а добротная, пусть и уже слегка потрёпанная одежда. Восточного кроя, многослойная, с потускневшими, но всё ещё заметными узорами по краям. Вышивка была не просто украшением – в ней чувствовалась какая-то система, смысл, словно каждый завиток имел своё значение.

Но сейчас Максим, молча, без колебаний, начал переодеваться. Он снял с себя остатки собственной, уже почти неузнаваемой одежды – грязной, пропитанной кровью, разорванной до состояния лохмотьев. Все его движения были механическими, и даже какими-то отстранёнными. Он не смотрел на себя, не анализировал отражение в воде. Просто делал то, что было необходимо.

Чужая одежда села неожиданно хорошо. Даже слишком. Будто была сшита под него. Рукава не оказались длиннее, пояс лёг точно на нужное место, ткань не стесняла движений. Это должно было насторожить, но не насторожило. Ему было всё равно.

Закончив переодеваться, он на мгновение замер, затем поднял с земли меч – тот самый цзянь с золотистыми узорами – и, не разглядывая, повесил его на пояс. Вес оружия ощущался странно… знакомо… Как будто руки уже знали, как с ним обращаться, даже если разум ещё не успел это осознать.

После этого Максим развернулся и медленно побрёл вперёд. Вдоль течения того самого ледяного ручья. Ущелье тянулось вперёд узким, извилистым коридором. Каменные стены поднимались высоко вверх, теряясь в густом, холодном тумане. Скалы были неровными, изломанными, словно кто-то с чудовищной силой разорвал землю, оставив после себя эту рану. Поверхность камня местами блестела инеем, а местами казалась влажной, словно дышала.

Даже сам туман здесь был каким-то особенным. Он не просто скрывал даль. Он давил. И каждый новый шаг отдавался в теле парня глухим эхом, будто само это ущелье прислушивалось к нему. Иногда казалось, что в молочной пелене кто-то движется – не явно, не отчётливо, а на самой грани восприятия. Но Максим не реагировал. Ни ускорял шаг, ни оглядывался. Ему было слишком тяжело, чтобы бояться.

Хромая, опираясь то на стену, то на собственную упрямую злость к самой смерти, он шёл дальше. Вода тихо журчала рядом, словно указывая путь. Холод от неё ощущался даже сквозь обувь, но теперь этот холод казался… родным. Почти успокаивающим.

“Потом, – снова подумал он, – я подумаю обо всём этом потом.”

Сейчас же он просто брёл вперёд – маленькая, изломанная фигура в чужой одежде, в чужом мире, по дну ущелья, которое, казалось, само решало, кому позволить идти дальше, а кому – раствориться в ледяной воде без следа. И сейчас он шёл по дну ущелья медленно, тяжело, словно каждый шаг приходилось буквально вырывать у собственного тела. Нога, недавно пронзённая стрелой, всё ещё отзывалась тупой, тянущей болью, и он прихрамывал, стараясь переносить вес осторожно, выбирая, куда поставить ступню. Камни под ногами были неровными, местами скользкими от инея и влаги, и пару раз он едва не упал, цепляясь рукой за холодную, шершавую стену ущелья. Но теперь он смотрел.

Не просто брёл вперёд, как раньше, ведомый усталостью и безразличием, а внимательно осматривался по сторонам, словно хищник, попавший в незнакомую территорию. Его, всё ещё замутнённый болью, взгляд медленно скользил по камням… По расщелинам… По нависающим уступам… Задерживался на странных наплывах льда… На тёмных пятнах в тумане… На любых мелочах, которые могли оказаться полезными… Вот лежит практически полностью истлевший кусок ткани… Острый обломок камня… Выступ, за которым можно укрыться… Любой признак воды, отличной от этого ледяного ручья. Он искал всё.

После того, что с ним произошло, Максим больше не собирался полагаться на удачу. Она уже сыграла с ним свою злую шутку – в грязном переулке, под ножами пьяных ублюдков, где его жизнь, скорее всего, уже давно списали как “трагическую случайность”. Он помнил это ощущение – беспомощность, растерянность, злость, смешанную с непониманием. Он был добрым. Уступчивым. Он не лез в конфликты, старался сгладить углы, отойти, не провоцировать. И именно поэтому его убили.

Даже сама эта мысль больше не вызывала ярости – она была холодной, чёткой, как лезвие. Простым фактом, который он принял так же спокойно, как принял существование этого ущелья, “ледяной” воды и чужого тела, растворившегося у него на глазах.

“Я изменился. – подумал он, но тут же поправил себя. – Или меня изменила Смерть.”

Он не знал, где проходит грань. Не знал, что именно произошло в том белоснежном лабиринте, кто открыл ту дверь и почему его душу швырнуло обратно – но он точно знал одно. Это был второй шанс. И он не собирался тратить его так же глупо, как первый. Туман вокруг сгущался и расходился волнами, будто дышал вместе с ущельем. Иногда Максим замечал в нём едва различимые силуэты каменных выступов или обломков, которые могли быть чем угодно – от следов обвалов до остатков чего-то, что здесь погибло задолго до него. Камни под ногами местами были странно отполированы, словно по ним часто текла вода… Или скользили чьи-то тела…

Мысль об этом не напугала его. Она лишь заставила идти осторожнее. Он машинально проверил пояс, убедившись, что меч на месте. Ладонь на мгновение легла на рукоять, и он поймал себя на странном ощущении. Его страх не исчез… Но он стал каким-то… Другим… Не парализующим, а острым, собранным, полезным. Таким, который заставляет слушать, смотреть и думать.

Сейчас Максим шёл дальше, стиснув зубы, заставляя себя двигаться, даже когда ноги подгибались от усталости. Он больше не был тем