class="p1">Может, Серёже неприятно видеть собственные кости? Или больно смотреть? Но он же сам хотел, чтоб его похоронили рядом с его назваными отцами! Как настоящего сына полка…

И мы это сделали. Аккуратно сложили его кости в пакет, который нашёлся в сумочке у Лины. И перенесли на самодельное кладбище. Пётр Константинович каждый наш шаг снимал и что-то бормотал в диктофон.

А до меня вдруг дошло, что одного козыря против постройки горнолыжной трассы мы сейчас лишились. Ведь уже нельзя будет припугнуть туристов костями, по которым им не захочется кататься. А если отец Андрея и вправду прикажет перенести останки солдат на настоящее кладбище, которое за посёлком? Тогда всё зря?

Но почему-то всё равно было хорошо на душе от того, что Серёжа теперь лежит вместе с теми, с кем защищал наш посёлок.

И ему, наверное, стало спокойней.

Глава 19

Выглянув из грота, жираф позвал меня за собой.

Я быстро взбежал по камням и шагнул в тёмный холодок. Почему-то мне совсем не было страшно, хотя оказалось, что никакой это не грот, а настоящая пещера. И ей конца не видно…

Но жираф спокойно шагал впереди, уверенно переставляя тонкие ноги. Гумилёв, наверное, сказал бы: изящные. Или как-нибудь вроде того…

Маленькая голова жирафа покачивалась под сводами пещеры. Я даже не пытался заговорить с ним! Разве он может услышать меня и понять?

Мне так хотелось, чтобы жираф наклонился и я смог как следует его рассмотреть. Его маленькие рожки – они мягкие или только кажутся такими? Потрогать бы уши, похожие на листья… И потом я ещё никогда не смотрел в глаза жирафа! Какие у него ресницы? Или их нет?

Только жираф не собирался наклоняться ко мне. Он шёл в темноту и ничуть не трусил, как будто видел впереди просвет. С высоты его роста, может, и было видно что-то? А я еле поспевал за ним внизу и ничего не мог рассмотреть. Вообще!

Но я верил жирафу, ведь он был другом моего любимого поэта и офицера. А вдруг он приведёт меня к нему?!

И тут я растерялся: а какое же у Гумилёва было отчество? Николай Васильевич? Николай Сергеевич? Николай Николаевич? Вот Пушкина все по имени-отчеству зовут, не ошибёшься…

И жираф не подскажет! Что же мне делать?

Я так заметался в панике, что ударился плечом о каменную стену. И от боли… проснулся! Оказалось – свалился с кровати. И действительно ударился, только не об стену, а об пол. И плечо ныло по-настоящему.

Только сейчас до меня дошло: кто-то стучит в окно. Похоже, это меня и разбудило. Но отчество Гумилёва всё-таки надо посмотреть… На всякий случай.

Кто мог притащиться среди ночи? Одна за другой мелькнули две догадки: Пират? Лина?

За те пять шагов, что сделал к окну, я успел понять, что последний вариант – из области фантастики. Даже если у Лины случится что-то самое ужасное, ко мне она точно не побежит. У неё же имеется ручной Богомол!

Конечно, это был Пират. Солнце встало, хотя ночь ещё не кончилась. Я ещё часа три проспал бы, это точно: так интересно было в той пещере! А в момент, когда проснулся, я даже додумался, что к поэту можно было обращаться «господин Гумилёв» – без отчества.

Но теперь об этом можно забыть… Мне никогда не снятся продолжения снов. Жалко!

Хорошо, я уже успел отказаться от версии о Лине и не показал другу, как разочарован. Ведь Пират явно был не в себе: его колотило так, что это даже было заметно. Я сразу распахнул створку окна на полную и подал ему руку. Но он протянул мне свой школьный рюкзак, весь набитый чем-то. Куда это он решил рвануть?!

Забравшись в комнату, Пират сполз прямо на пол. Я решил не трогать его, только укрыл одеялом и сел рядом. Расспрашивать было бесполезно: у него так стучали зубы, что он мог язык себе откусить. Подожду.

Может, его опять мамаша побила? Хотя крови не было видно… А есть ли синяки под футболкой – как узнаешь? Не буду же я его майку задирать!

Заговорить Пират смог где-то через пару минут…

– Это она, – непривычно заикаясь, выдавил он.

Яснее не стало.

– М-мать…

Я и не сомневался! Только гадал, как она отличилась на этот раз?

Видно, до Пирата дошло, что я ничего не понимаю. Закутавшись поплотнее, он даже натянул край одеяла на голову, как капюшон. И пробормотал совсем тихо – я еле разобрал:

– Это она ту анонимку написала. Про дядю Гошу. Из-за неё всё.

– Да ладно?!

В это трудно было поверить. Ну пьяница, плохая мать, но тётя Рита никогда даже не ругалась с соседями. А уж чтоб анонимки писать… Это ж так подло! И вообще… Чем ей Максимовы-то не угодили? Что-то здесь не сходилось…

Но Пират был уверен:

– Я утром печку стал топить. А у нас, знаешь же, старые газеты в углу свалены на растопку. В одной из них листок был. Она его из моей тетрадки вырвала.

– Письмо? – ахнул я.

– Черновик. Почёрканный весь. Может, она про него забыла… Не порвала. Пьяная ж, поди, была.

– И где он?

Пират помрачнел ещё больше:

– Я его сжёг. Не хочу, чтоб кто-нибудь ещё про это узнал… Про неё.

И вдруг больно стиснул мою руку:

– Ты же никому? Я только тебе.

– Мог бы и не спрашивать! – обиделся я.

– Ну да. – Пират даже попытался улыбнуться. – Извини, Данька. Я в тебе не сомневаюсь, не думай.

Я вспомнил про рюкзак:

– А там что?

– Вещички разные. Я домой не вернусь. Видеть её не хочу! Пойду на Горку, буду с ребятами жить. Нашим скажу, что просто меня достало, что мать пьёт каждый день. Они поверят.

– Может, у меня останешься?

– Не… Тут она меня сразу найдёт.

– Стой, – сообразил я. – Но теперь же мы можем помочь Максимовым! Раз точно знаем, кто письмо написал. И что в нём всё – неправда. Твоя мама же может это подтвердить! И с дяди Гоши снимут все обвинения. И больше никто ребят не тронет, они домой вернутся. Классно же?

У Пирата аж лицо перекосилось:

– Ты что?! Тогда же все узнают… какая она…

Меня прямо пригвоздило: опять тупик! Понятно, что Пирату хотелось помочь Максимовым… Но принести в жертву свою мать – даже такую! – он не мог.

– Я пойду к ним и буду жить с ними в графском доме, – упрямо повторил он.

Было похоже, что Пират решил, будто так он искупит вину своей матери. Станет заботиться о ребятах, которых она лишила дома.

Но мне не давало покоя, что однажды