культурой, в виде конкуренции, эксплуатации, соперничества групп или борьбы классов, дают человеку опыт окружающей его человеческой среды, которая насквозь пропитана противоречиями. Система экономических отношений вовлекает человека во взаимодействие с другими, но через негативные связи зависимости; законы совместного существования, которые объединяют его с себе подобными общностью их судьбы, в то же время противопоставляют человека другим людям в борьбе, которая парадоксальным образом является лишь диалектической формой этих же самых законов; универсальный характер социальных и экономических связей позволяет человеку найти себе в мире отечество и воспринять во взгляде любого человеческого существа выражение общности, но это выражение может запросто оказаться враждебностью, а отчизна вполне может счесть его чужаком. Человек стал человеку и отражением его собственной истины, и предвидением его смерти. Лишь в своем воображении он может обрести братство, где социальные связи окажутся прочными и налаженными: другой всегда являет себя в опыте, который диалектика жизни и смерти делает хрупким и опасным. Эдипов комплекс, ядро амбивалентности семьи, представляет собой это противоречие в миниатюре: ту любящую ненависть, которая привязывает ребенка к родителям, он не несет с собой как двусмысленность собственных влечений; он встречается с ней лишь во вселенной взрослых, определяемой отношением родителей, которые подспудно раскрывают своим поведением ту старую истину, что жизнь детей – это смерть родителей. Более того: вовсе неслучайно, что Фрейд, размышляя о неврозах войны, открыл за влечением к жизни, в котором еще выражался старый европейский оптимизм XVIII века, влечение к смерти, что впервые ввело в оборот психологии силу негативного. Фрейд хотел объяснить войну; но в этом движении фрейдовской мысли война мыслит сама себя. Или, скорее, наша культура испытала в то время, со всей очевидностью для самой себя, опыт собственных противоречий: нужно было отказаться от старой мечты о солидарности и допустить, что человек может и должен сотворить из человека негативный опыт, проживаемый в форме ненависти и агрессии. Психологи окрестили этот опыт амбивалентным и усмотрели в нем конфликт влечений, создав целую мифологию на основе бесчисленных мертвых мифов.

Наконец, в болезненных феноменах, взятых в совокупности, была якобы обнаружена особая структура патологического мира: тот – на взгляд феноменолога – парадоксальным образом был одновременно как миром «частным», недостижимым, куда больной удалялся ради существования по своей прихоти среди фантазий и бреда, так и одновременно вселенной ограничений и принуждения, на которую больной обречен в своей заброшенности; этот противоречивый образ будто бы представал из одним основных видов динамики заболевания. Но подобная патологическая форма вторична по отношению к вызывающему ее реальному противоречию. Детерминизм, лежащий в ее основе, является не магической обусловленностью сознания, завороженного собственным миром, но реальной обусловленностью вселенной, которая не может сама по себе найти разрешение противоречий, ею же порожденных. Мир, отображенный в бредовой фантазии, порабощает отображающее его сознание не потому, что оно само оказывается в ловушке и само себя лишает возможности существовать; дело в том, что мир, отчуждая свободу этого сознания, не способен признать его безумие. Вступая в бредовый мир, болезненное сознание опутывает себя вовсе не воображаемыми узами; напротив, именно испытывая реальное стеснение, это сознание ускользает в болезненный мир, а там вновь обнаруживает то же самое реальное стеснение, но не узнает его: ведь человек пересекает грань реальности не из желания ее избежать. Сейчас много говорят о современном безумии, связанном с миром машин и со стиранием прямых аффективных связей между людьми. Подобная корреляция действительно существует, и отнюдь не случайно в наши дни болезненный мир так часто принимает облик, в котором механистическая рациональность исключает непрерывную спонтанность аффективной жизни. Но было бы нелепо утверждать, что больной делает свою вселенную механистической, потому что он задумал для себя шизофренический мир, в котором он сам теряется; и неверно говорить, что он стал шизофреником, потому что это для него единственный способ ускользнуть от ограничений его реальной жизни. На самом деле, когда человек остается чуждым тому, что происходит в его языке, когда он не распознает живое человеческое значение в результатах своей деятельности, когда его ограничивают жестко заданные социальные и экономические предписания, не оставляя ему возможности найти свою роль в этом мире, тогда он живет в культуре, которая делает возможной такую патологическую форму, как шизофрения; поскольку он чужак в реальном мире, его отбрасывает в «частный мир», который более не обеспечивает никакой объективности; подчиняясь при всём том ограничениям и стеснениям реального мира, он ощущает ту вселенную, в которую ускользает, как свою судьбу. Современный мир делает шизофрению возможной не потому, что происходящие в нем события делают его бесчеловечным и абстрактным; но потому что наша культура прочитывает мир таким образом, что человек больше не может себя в нем узнать. Лишь реальный конфликт условий существования может выступать структурной моделью парадоксов шизофренического мира.

Обобщая, скажем, что рассматривать психологическое измерение психической болезни в самостоятельном качестве без определенной натяжки нельзя. Конечно, мы можем определить место болезни относительно происхождения человека, его индивидуального бытия и психологической истории, форм существования. Но мы не можем считать эти разнообразные аспекты болезни онтологическими формами, если не хотим вынужденно прибегать к мифическим обоснованиям, таким как эволюция психологических структур, теория влечений или экзистенциальная антропология. В действительности же только в истории мы можем обнаружить единственное конкретное заранее заданное условие; именно здесь психическое заболевание, в отсутствие иных возможностей воплощения, принимает свое неизбежное обличье.

Заключение

Мы умышленно не стали рассматривать физиологические и патологоанатомические проблемы, связанные с психической болезнью; также оставили в стороне и способы ее излечения. Дело не в том, что психопатологический анализ является, де-факто или по праву, независимым по отношению к указанным аспектам; достаточно было бы упомянуть недавние открытия в области физиологии диэнцефальных центров и их регуляторной роли в аффективной жизни, а также новые данные, безостановочно (со времен первых опытов Брейера и Фрейда) получаемые благодаря развитию психоаналитической стратегии, чтобы доказать обратное. Но ни физиология, ни терапия не могут стать теми абсолютными отправными точками, на основании которых отпадет необходимость в психологии психической болезни. Почти уже 140 лет прошло с тех пор, как Бейль открыл специфические поражения при общем параличе и обнаружил частое появление бреда величия на начальных этапах этого заболевания, а мы до сих пор не знаем, почему подобные поражения сопровождаются именно гипоманиакальным возбуждением. И если успешное психоаналитическое вмешательство каждый раз одним и тем же способом выводит на поверхность «истину невроза», то делается это в рамках новой психологической драмы, куда вмешательство этот невроз втягивает.

Таким образом, с психологическими измерениями безумия невозможно совладать на основе такого объяснения или