результате психология безумия не может не представлять собой смехотворно малую величину, притом что она затрагивает существенное.

Смехотворно малую величину – потому что стремление создать психологию безумия требует от психологии затронуть ее собственное положение, вернуться к тому, что ее создало, и обойти то, что для нее является по своей сути непреодолимым. Психология никогда не сможет высказать истину о безумии, потому что в безумии содержится истина о психологии. И тем не менее психология безумия не может не продвигаться к самому существенному, потому что она неявно и незаметно направляется к точке, откуда происходят все ее возможности; это означает, что она поднимается вверх по течению к своим истокам и направляется в те области, где человек вступает в отношения сам с собой и устанавливает ту форму отчуждения, которая превращает его в homo psychologicus. В наибольшем приближении к своим истокам психология безумия была бы не обузданием стихии психической болезни (что тем самым давало бы возможность ее искоренения), но разрушением психологии как таковой и пересмотром основополагающего соотношения – оно не психологическое, потому что не входит в сферу морали, – между разумом и умалишенностью.

Именно это соотношение, несмотря на всю уязвимость психологии, отражено и заметным образом присутствует в произведениях Гёльдерлина, Нерваля, Русселя и Арто, и именно оно обещает человеку, что, возможно, однажды он сможет освободиться от всякой психологии для решающей и трагической встречи с безумием.

II. VI. Безумие как глобальная структура

Вышесказанное не должно приниматься за заведомую критику любой попытки выделить феномен безумия или определить тактику его излечения. Речь шла лишь о том, чтобы показать такое соотношение между психологией и безумием и такое фундаментальное рассогласование между ними, что они делают тщетным любое усилие проанализировать безумие как целое, его сущность и природу в терминах психологии. Само понятие психической болезни есть выражение этого изначально провального предприятия. Так называемая «психическая болезнь» – это лишь безумие, отчужденное в той психологии, которую оно и сделало возможной.

В будущем стоит попытаться исследовать безумие как глобальную структуру – безумие освобожденное и неотчужденное, вновь говорящее в каком-то смысле на своем изначальном языке.

В этом случае с самого начала окажется несомненным, что не существует такой культуры, которая была бы нечувствительна – это проявляется в поведении и речи людей – к некоторым феноменам, по отношению к которым общество занимает определенную позицию: с некоторыми людьми обращаются не вполне как с больными, не совсем как с преступниками, вовсе не как с колдунами и уж точно не как с обычными людьми. В них есть что-то такое, что говорит об их отличии и призывает к их отличению. Остережемся пока говорить о первом понимании, смутном и размытом, того, что наш научный разум обозначит как психическую болезнь; это лишь пустота, внутри которой разместится опыт безумия. Но за такой чисто негативной формой уже вырисовывается позитивное отношение, в которое общество втягивается и начинает подвергать риску свои ценности. Так, в эпоху Возрождения, после всеобщего страха смерти, апокалипсиса и потусторонних угроз, уже в этом посюстороннем мире была обнаружена новая опасность: опасность молчаливого вторжения изнутри и, если можно так выразиться, скрытого разверзания земной тверди. Это вторжение есть явление Безумца, который ставит Иной мир на одну доску с миром земным, вровень с этой землей, так что непонятно, наш ли мир отразился в фантастическом мираже, или то, напротив, мир иной, взявший власть над нашим, или же, наконец, тайна нашего мира в том, что он уже стал без нашего ведома иным. Этот смутный, двойственный опыт, который помещает чуждое в самый центр знакомого, получает зримое воплощение у Иеронима Босха: все ракушки и травинки мира населены микроскопическими чудовищами, которые тревожат и смешат, являются и истинными, и ложными, иллюзорными и тайными, Теми же самыми и Иными. «Сад земных наслаждений» – это не обдуманное символическое изображение безумия и не непосредственная проекция бредового воображения; это восприятие мира, достаточно близкого и отдаленного от себя самого, чтобы быть открытым абсолютной инаковости Безумца. Перед лицом такой угрозы культура Возрождения мобилизует свои ценности и отправляет их на бой, но делает это скорее иронически, чем трагически. Разум также осознает себя как двойственный и лишенный сам себя: он верил в свою мудрость, но безумен; он был уверен в своей правоте, но он бредит; знание ввергает человека во тьму и запретный мир, а ему верилось, что знание ведет его к вечному свету. Здесь вырисовываются контуры той игры, которая станет преобладать в эпоху Возрождения: это не скептическая игра разума, который знает свои пределы, но более жесткая, более рискованная, исполненная самой серьезной иронии игра – игра разума, который разыгрывает партию с Безумцем.

На фоне этих простых и обобщенных переживаний формируются и более внятно артикулированные. Речь идет о позитивных и негативных оценках, о формах принятия и отторжения, связанных с описанным выше опытом. Очевидно, что XVI век признавал и оценивал позитивно то, что XVII век не признавал, обесценивал и заставлял замолкнуть. Безумие в более широком смысле находится именно здесь: на этом уровне концентрации и напластования культурных феноменов, в которых зарождается негативная оценка того, что в начале воспринималось и постигалось разумом как Иное, Бессмысленное, Безумное. На этом уровне в игру вступают моральные оценки, используются защиты; воздвигаются преграды, вырабатываются все мыслимые ритуалы исключения. В зависимости от культуры такое исключение может принимать разные формы: географическое отделение (как в индонезийских обществах, где «иной» человек живет один, иногда в нескольких километрах от деревни), материальное отделение (как в наших обществах, практикующих изоляцию в закрытом учреждении) или скрытое и неявно существующее отделение, едва заметное снаружи (как в Европе в начале XVII века).

Эти тактики разделения служат рамками восприятия безумия. Акт узнавания и признания, позволяющий сказать: вот этот человек – безумец, не является простым или непосредственным действием. На самом деле такой вывод основан на ряде предварительных операций и в первую очередь на разделении сферы социального по линии признания ценности и исключения. Когда врач думает, что диагностирует безумие как природный феномен, то вынести суждение о безумии он может именно благодаря существованию определенного порога. У каждой культуры этот порог свой, и он видоизменяется по мере ее развития; с середины XIX века порог чувствительности к безумию в нашем обществе значительно снизился; существование психоанализа – доказательство такого снижения, потому что он его следствие, но и причина. Стоит заметить, что этот порог необязательно связан с остротой медицинского восприятия: безумец может быть распознан и изолирован, но не признан в качестве носителя патологии, как это происходило в Европе до XIX века.

Наконец, в связи с