вопросом порога, но сравнительно независимо от него, затронем вопрос терпимости к самому существованию безумца. В современной Японии пропорция безумцев, признанных таковыми их окружением, примерно такая же, как в США; но в США нетерпимость высока, так что социальная группа (главным образом семья) не способна встроить в себя или даже признать человека с отклонениями; сразу же требуется госпитализация, пребывание в клинике или хотя бы разлучение с семьей. Напротив, в Японии среда значительно толерантнее, и госпитализация отнюдь не является общим правилом. Одна из многих причин, по которым количество отправляемых в приюты для умалишенных снижается в Европе во время войн и тяжелых кризисов, состоит в том, что уровень нормы, необходимой для встраивания в среду, также значительно снижается, так что среда становится естественным образом более терпимой, чем в спокойные времена, когда она более упорядочена и менее подвержена потрясениям.

На фундаменте, созданном этими четырьмя уровнями, и смогло наконец развиться медицинское понимание безумия. Восприятие безумия превращается в признание болезни. Но оно еще не становится признанием именно «психической» болезни. Ни арабская, ни средневековая, ни даже посткартезианская медицина не допускали разделения болезней тела и души; в каждом виде патологии дело имелось с человеком во всей его целостности. Тогда как само устройство психопатологии предполагает целый ряд операций, которые, с одной стороны, допускают разделение между органической патологией и признанием психических болезней, а с другой стороны, устанавливают законы «метапатологии» (они являются общими для этих двух областей и в умозрительном виде определяют феномены их обеих). Такое теоретическое понимание устройства психической болезни связано с целой системой практик: организацией сети медицинских учреждений, систем выявления и профилактики, форм помощи, распределением медицинской помощи, критериями выздоровления, определения гражданской недееспособности больного и отсутствия у него уголовной ответственности; короче говоря, речь идет обо всём том комплексе, который определяет в данной конкретной культуре частную жизнь безумца.

* * *

Однако мы всё еще имеем дело с теми способами дистанцирования, которые предпринимает общество в отношении грандиозного опыта Безумца – постепенно, в результате последовательных уточнений, становящегося безумием, затем болезнью и, наконец, психической болезнью. Стоит также показать противоположное движение – то есть то, в соответствии с которым культура последовательно проявляет себя позитивно в отвергаемых ею феноменах. Даже будучи погруженным в молчание и состояние исключения, безумие имеет значение языка, и его содержание получает смысл исходя из того же, что его обличает и отвергает как таковое. Возьмем в качестве примера психическую болезнь со всеми структурами и формами, которые ей приписывает наша психология.

По отношению к развитию индивида психическая болезнь является нарушением течения такого развития; в своем регрессивном аспекте она вызывает появление детских способов поведения или архаических форм личности. Но эволюционизм заблуждается, когда усматривает в этом возврате сущность патологии и его реальный исток. Если возвращение к детству проявляется в неврозах, то они сами по себе – всего лишь следствие. Для того, чтобы детское поведение стало убежищем для больного и чтобы тот факт, что оно заново возникло, рассматривался как непреложное проявление патологии, необходимо, чтобы общество установило границу между прошлым и настоящим индивида, которую он не может и не должен пересекать; необходимо, чтобы культура включала в себя прошлое только на том условии, что оно должно исчезнуть. И в нашей культуре это так и происходит. Когда в XVIII веке, с появлением Руссо и Песталоцци, стали заниматься созданием для ребенка соразмерного ему мира, разрабатывая педагогические правила, что сопровождали бы его взросление, это привело к формированию вокруг детей ирреальной, абстрактной и архаичной среды, не связанной с миром взрослых. Всё развитие современной педагогики с ее благим намерением охранить ребенка от конфликтов взрослых подчеркивает дистанцию, отделяющую для человека его детскую жизнь от взрослой. Это означает, что, защищая ребенка от конфликтов, педагогика погружает его в глубочайший конфликт – в противоречие между его детством и его реальной жизнью[43]. Если к этому прибавить тот факт, что в педагогических учреждениях культура не проявляет напрямую свою реальность со всеми ее конфликтами и противоречиями, но отражает ее косвенно через мифы, которые извиняют, оправдывают и идеализируют ее, придавая ей призрачную связность; а также тот факт, что в педагогике общество грезит о своем золотом веке (вспомним Платона, Руссо, республиканские установки Дюркгейма, педагогический натурализм Веймарской республики), то мы поймем, что патологические фиксации и регрессы становятся возможными только в определенной культуре; что они множатся в той степени, в которой социальные нормы не позволяют ни ликвидировать прошлое, ни встроить его в актуальное содержание опыта. Неврозы регресса не показывают невротичную природу детства, а обнажают архаичную направленность тех учреждений, которые призваны заниматься детством. Фоном для подобных патологических проявлений служит конфликт в само́м обществе между воспитанием детей (здесь скрыты мечтания этого общества) и условиями, которые оно предоставляет взрослым (в них отражено только его настоящее и его невзгоды). То же самое можно сказать и о культурном развитии: религиозный бред, в котором всегда присутствуют система утверждений и магическое измерение, предстает как регресс отдельных индивидов по отношению к развитию общества. Дело не в том, что религия имеет бредовую природу, и не в том, что индивид, «перешагивая» через религию в ее современном состоянии, достигает наиболее сомнительных психологических основ своего естества. Религиозный бред – это производная от секуляризации культуры: религия может стать объектом бредового убеждения лишь в той степени, в которой культура определенной группы более не позволяет встроить религиозные или мистические верования в актуальное содержание опыта. К подобному конфликту и необходимости его преодолеть относятся мессианский бред, галлюцинаторный опыт явления потусторонних сущностей и представление о гласе с небес[44] •– в мире безумия они восстанавливают единство, разрушенное в мире реальном. Таким образом, историческое измерение психологического регресса заключается в конфликте культурных сюжетов, каждый из которых обладает определенной хронологической привязкой, что выдает его то или иное историческое происхождение.

Еще одно психологическое измерение болезни будто бы сконструировано индивидуальной историей с ее травмами и защитными механизмами и, главное, с заполоняющей ее тревогой. В психоанализе за основу этих конфликтов была принята «метапсихологическая» полемика на грани с мифологией (как говорил сам Фрейд, «влечения – это наши мифы»): между влечениями к жизни и к смерти, между удовольствием и повторением, между Эросом и Танатосом. Но тем самым в психоанализе те противоречия, которые были заданы условиями задачи, оказались возведены в ранг решения этой задачи. Если болезнь по преимуществу выражается в переплетении противоречивых действий, это происходит не потому, что эти противоречия накладываются друг на друга в бессознательном человека как части конфликта, а потому, что человека делает человеком именно его противоречивый опыт. Социальные отношения, определяемые