открыл недалеко от Йорка, был призван воссоздать для безумца подобие семьи, в которой он чувствовал бы себя как дома; в действительности тем самым он подвергался беспрерывному моральному и социальному контролю; излечить его означало восстановить в нем чувства зависимости, унижения, вины и благодарности, которые являются моральными столпами семейной жизни. Для достижения этой цели применялись такие способы, как угрозы, наказания, лишения питания, унижения – словом, всё то, что могло одновременно сделать безумца беспомощным и виноватым. Пинель в Бисетре использовал схожие методы после того, как «освободил закованных в цепи», всё еще находившихся там в 1793 году. Разумеется, он отменил применение реальных оков и пут (однако не всех), которые физически стесняли больных. Но он выстроил для них целую систему моральных оков, которая превратила приют для умалишенных в своего рода инстанцию бесконечного судилища: действия безумца должны отслеживаться, его нужды – обесцениваться, его бред – оспариваться, его ошибки – высмеиваться. Наказание должно следовать сразу за малейшим отклонением от нормального поведения. И всё это происходит под управлением врача, который занят не столько терапевтическим вмешательством, сколько этическим контролем. В приюте он становится проводником и катализатором требуемой от больного моральной трансформации.

Но и это еще не всё. Несмотря на широчайшую распространенность мер по изоляции в стенах закрытых учреждений, в классическую эпоху поддерживались и до определенной степени развивались медицинские методы обращения с безумием. В обычных госпиталях были устроены отделения для безумцев, к ним применяли лечение, а медицинские тексты XVII и XVIII веков пытались определить на фоне резкого увеличения числа истерических припадков и нервных болезней наиболее подходящие методы для исцеления умалишенных. Эти методы были не пcихологическими и не физическими, а тем и другим одновременно: картезианское различение масштаба действия и исходного замысла не отразилось на целостности медицинских методов; больного заставляли принимать душ или ванну, чтобы освежить его дух и нервные волокна; ему впрыскивали свежую кровь, чтобы обновить его собственную нарушенную циркуляцию; у него провоцировали яркие впечатления, чтобы изменить течение его воображения.

Однако Пинель и его последователи, вновь взяв на вооружение эти методы, получившие в свое время физиологическое обоснование, использовали их исключительно в репрессивном и моральном контекстах. Душ больше не освежает, он наказывает; он предписывается не тогда, когда у больного «жар», а когда тот совершил оплошность; даже в XIX веке Лёре лил своим пациентам ледяную воду на голову, одновременно вступая с ними в диалог, в котором требовал от них признания, что их убеждения – всего лишь бред. В XVIII веке был изобретен вращающийся механизм, на который помещали больного, чтобы течение его мыслей, застрявшее на бредовой идее, вновь пришло в движение в соответствии с природными токами. XIX век усовершенствует эту систему и придаст ей строго карательный характер: в ответ на каждое проявление бредовой идеи больного раскручивают до потери сознания, если он не приходит к раскаянию. Также входит в обиход подвижная клетка, которая крутится вокруг своей горизонтальной оси и движение которой тем быстрее, чем более оживлен находящийся внутри нее больной. Все эти медицинские игрища являются новыми версиями старых методов, основанных на уже устаревших к тому времени представлениях о физиологии. Важно здесь то, что приют для умалишенных, основанный в эпоху Пинеля для изоляции безумцев, не представляет собой «медикализацию» социального пространства исключения; речь идет о смешении в рамках специфического морального режима инструментов и методов, одни из которых относились к сфере общественной безопасности, а другие были связаны со стратегией оказания медицинской помощи.

И именно с этого момента безумие перестают рассматривать как глобальный феномен, затрагивающий одновременно и тело, и душу – через посредство воображения и бреда. В новом мире приютов и их карательной морали безумие становится явлением, затрагивающим исключительно человеческую душу, ее виновность и свободу; тем самым оно вписано в сферу внутренней жизни, и уже с этим связано то, что впервые на Западе положением, структурой и значением безумия станет заниматься психология. Но эта психологизация будет лишь поверхностным следствием подспудного процесса, разворачивающегося на более глубинном уровне, – процесса, посредством которого безумие окажется встроенным в систему моральных ценностей и запретов. Оно будет очерчено рамками карательной системы, где безумец, сведенный до положения недееспособного, будет полностью приравнен к ребенку и где само безумие, будучи увязанным с идеей виновности, оказывается в своей основе восходящим к греху и преступлению. Не стоит тогда удивляться тому, что вся психопатология, начиная с Эскироля и заканчивая нынешней, определяется тремя главными темами, обозначающими ее проблематику: соотношение свободы и автоматизма; феномены регресса и инфантильная структура поведения; агрессия и вина. Всё, что мы обнаруживаем под грифом «психологии» безумия, является лишь следствием привнесенных туда смыслов. Вся эта психология не существовала бы без морализаторского садизма, в который ее загнала «филантропия» XIX века под лицемерными лозунгами «освобождения».

* * *

Можно сказать, что всякое знание исходно добыто жестокостью. Знание о безумии не является исключением. Но несомненно то, что в отношении безумия эта связь становится исключительно важной. Во-первых, потому, что именно она сделала возможным психологический анализ безумия; но главным образом потому, что именно на ней скрытым образом основана возможность любой психологии вообще. Не будем забывать, что «объективная», или «позитивистская», или «научная» психология берет свое историческое начало и обоснование в опыте взаимодействия с патологией. Благодаря анализу двойников появилась психология личности; на основе анализа автоматизмов и бессознательного возникла психология сознания; анализ нарушений стал стимулом развития психологии умственных способностей. Другими словами, человек стал «психологизируемым видом» только начиная с того момента, когда его отношение к безумию дало место психологии, то есть когда это отношение стало определяться одновременно и внешним измерением исключения и наказания, и внутренним измерением морального осуждения и вины. Разместив безумие по этим двум базовым осям, человек начала XIX века смог выделить сначала само безумие, а через него и прийти к общей психологии.

Опыт Умалишенности, в котором вплоть до XVIII века западный человек встречался с мраком истины о себе и с полным отрицанием такой истины, стал впоследствии и остается по сей день каналом доступа к природной истине человека. И мы понимаем, что этот канал крайне двусмыслен и располагает как к объективным упрощениям (они ведут к соскальзыванию в регистр исключения), так и к постоянному возврату к себе (что влечет соскальзывание в регистр морального предопределения). Вся эпистемологическая структура современной психологии коренится в этом процессе, который восходит приблизительно к тому же времени, что и Французская революция, и который затрагивает отношение человека к самому себе. «Психология» – лишь тоненькая пленка на поверхности этического мира, но именно в ней человек модерна ищет истину о самом себе – и теряет ее. Ницше это прекрасно почувствовал, хотя ему приписали противоположный взгляд.

В