и читаются как творчество безумцев. Вплоть до примерно 1650 года западная культура была удивительно лояльна к этим формам опыта.

* * *

В середине XVII века – резкое изменение: мир безумия становится миром исключения.

По всей Европе создаются большие дома-интернаты, которые предназначены не только для безумцев, но для целого ряда лиц, весьма отличных друг от друга, во всяком случае – по нашим сегодняшним критериям: в эти интернаты попадают бедные инвалиды, неимущие старики, нищенствующие, упорствующие в нежелании работать, венерические больные, «либертены»[40] •, люди, которых их семья или королевская власть желает уберечь от публичного наказания, отцы-растратчики, духовные лица в бегах – одним словом, все те, кто выказывает признаки «расстройства» по отношению к здравому смыслу, морали или обществу. Именно в этом статусе французские власти и открывают в Париже Общий госпиталь, включающий больницы Бисетр и Сальпетриер[41]•• чуть раньше святой Венсан де Поль превращает старый лепрозорий Сен-Лазар в подобного рода тюрьму, а вскоре и Шарантон, бывшая лечебница, встроится в этот ряд учреждений нового типа. Во Франции в каждом крупном городе будет организовано по Общему госпиталю.

У таких заведений нет никаких медицинских целей; туда помещают не для того, чтобы лечить; там оказываются потому, что иначе невозможно, или потому, что поступающим туда людям больше не разрешено быть частью общества. То изолирование, которому безумцы и многие другие подвергаются в классическую эпоху[42] •, ставит под вопрос не связь между безумием и болезнью, а связь общества с самим собой, с тем, что оно признает и не признает в поведении индивидов. Помещение в учреждение закрытого типа является, несомненно, мерой общественного призрения; об этом свидетельствует разнообразие направляемых на такие цели средств. Однако система интернатов такова, что ее идеалом становится полная замкнутость на самой себе: в Общих госпиталях, как и в практически современных им работных домах в Англии, царит подневольный труд; постояльцы прядут, ткут, создают разнообразные товары, которые выбрасываются на рынок по низкой стоимости, а госпиталь существует на доходы с продаж. Однако у принудительной работы есть также функция наказания и морального контроля. Дело в том, что в складывающемся буржуазном обществе утверждается самый главный для мира торговли порок, грех par excellence; и это не гордыня или алчность, как в Средневековье; это праздность. Общим свойством, объединяющим всех постояльцев домов-интернатов, становится обнаруженная у них неспособность участвовать в производстве, распространении или накоплении ценностей (будь то по их вине или в силу обстоятельств). Исключение из общества, которое на них налагается, соответствует мере подобной неспособности и указывает на появление в современном мире разрыва, которого ранее не было. Таким образом, в своих истоках и первоначальном смысле изоляция и помещение безумцев в закрытые учреждения были связаны с изменением структуры общества.

Этот феномен был вдвойне важен для конструирования современного опыта безумия. Во-первых, потому что безумие, столь долгое время явленное, весьма многословно о себе повествующее, постоянно маячившее на горизонте, исчезает. Оно входит в ту стадию безмолвия, из которой еще долго не выйдет; оно лишается своего языка; говорить о нем продолжали, но само оно было лишено возможности говорить о себе. Лишено до появления Фрейда, который первым вновь открыл возможность общения между разумом и неразумностью на том хрупком общем языке, который в любую секунду мог исчезнуть и вновь сделать безумие непостижимым. Во-вторых, потому что безумие в закрытых учреждениях привело к возникновению новых, неожиданных связей. То пространство исключения, в котором оказались объединены безумцы, венерические больные, либертены и множество закоренелых и не очень преступников, создало ситуацию подспудного уподобления одного другому; безумие оказалось в не слишком далеком родстве с преступлением против морали и общества, и такую близость, возможно, до сих пор нелегко прервать. Не будем удивляться тому, что с XVIII века обнаруживается подобие связи между безумием и всеми «преступлениями на почве страсти», что с XIX века безумие стало наследником всех преступлений, которые одновременно находят в нем и собственное обоснование, и аргумент в пользу «отсутствия состава преступления»; что в ХХ веке безумие обнаружило в самой своей сердцевине первобытное ядро вины и агрессии. Этот процесс был не постепенным открытием истинной природы безумия, а лишь своеобразным накоплением того осадка, который образовался на протяжении трехсот лет обращения западной истории с безумием. Безумие гораздо старше, чем его обычно считают, но вместе с тем и гораздо моложе.

* * *

Главная функция изоляции и помещения сумасшедших в закрытые учреждения, а именно – замалчивание их психической болезни, продержалась не больше века. С середины XVIII века безумие вновь начинает вызывать беспокойство в обществе. Безумец вновь появляется в привычной обстановке; его опять можно встретить в повседневной жизни. Свидетельство тому – «Племянник Рамо». В эту эпоху мир исправительных заведений, куда безумие было низвергнуто наряду с провинностями, грехами и преступлениями, начинает расшатываться. В политической сфере возникает осуждение незаконного лишения свободы, в экономической – критика традиционных форм призрения и способов его финансирования, в общественной – страх перед сумасшедшими домами вроде Бисетра и Сен-Лазара, которые обретают репутацию рассадников зла. Все вокруг требуют упразднения интернатов. Что же станет с безумием, восстановленным в своих древних правах?

Реформаторы периода до 1789 года и во время Французской революции хотели отменить изоляцию в закрытых учреждениях как символ былого угнетения, а также ограничить насколько возможно больничное призрение как указание на существование класса отверженных. Они стремились определить способ оказания финансового и медицинского вспомоществования, которым бедняки могли пользоваться на дому, избегая наводящего ужас госпиталя. Но безумцы имеют такую особенность, что, получив свободу, могут стать опасными для своей семьи и окружающих. Отсюда необходимость продолжать их удерживать, а также наказание для тех, кто позволяет свободно разгуливать «безумцам и опасным животным».

Чтобы разрешить эту проблему, прежние дома-интернаты в годы революции и империи постепенно стали предназначать именно для сумасшедших, и на этот раз – только для них. Человеколюбивый дух эпохи дал свободу всем, кроме безумцев; они естественным образом унаследовали право на изоляцию и на то, чтобы именно к ним по преимуществу применялись прежние меры исключения.

Разумеется, после этого помещение в закрытые учреждения получает новое значение: оно становится мерой медицинского характера. С этой реформой связаны имена Пинеля во Франции, Тюка в Англии, Вагница и Райля в Германии. И во всякой истории психиатрии и медицины в лице этих деятелей прославляется двойной прогресс: и в сфере гуманизма, и в области наконец-то основанной на позитивном знании науки.

На самом деле всё обстоит иначе. Пинель, Тюк, их современники и последователи не покончили с прежней практикой изоляции в стенах закрытого учреждения; они, напротив, опутали безумца еще бо́льшими узами. Идеальный приют для умалишенных, который Тюк