Заставляю себя сосредоточиться на работе. Хотя он и есть моя чертова работа. Моя работа — разобрать его психику по кусочкам и собрать заново в правильном порядке. Я должна лечить его, а не трахать в своем воображении. Или трахать в реальной жизни. Боже, что я делаю?

— Р-расскажи мне о времени в тюрьме, Максим. Тебе было тяжело, или ты хорошо адаптировался? — спрашиваю я.

Мой голос дрожит в начале, но я вхожу в привычную колею, и остальная часть фразы вылетает из моего рта по инерции. Люблю погружаться в то, как они справлялись с заключением, и мне нравится тратить немало времени, распаковывая те чувства, что возникали от пребывания в системе. Часто замечаю, что у тех, кто очень хорошо адаптировался к тюрьме, как правило было тяжелое детство. В структурированном тюремном распорядке они находят какую-то особенную безопасность и комфорт. Максим похож на человека, который хорошо бы адаптировался.

— Мы всё еще этим занимаемся, док? — спрашивает он.

— Чем? Моей работой? Да. Есть определенные требования, которые суд обязывает меня выполнить в отношении твоего лечения. Определенный прогресс, который должен быть достигнут, чтобы они сочли его успешным. Это твоя предпоследняя сессия со мной, и мы точно не достигли этого прогресса.

— Что тебе нужно от меня? — спрашивает, будто ему не всё равно и он готов дать мне это.

— Мне нужно, чтобы ты открылся. Тебе нужно перестать быть пустой оболочкой человека.

Пустой оболочкой человека, которому я позволила заняться со мной сексом. О Боже. Тяжелое чувство сожаления бьет в живот.

Он смеется.

— Ты не хочешь, чтобы я открылся. Я — плохой человек. «Пустая оболочка», которую ты видишь, ограждает психопата от остального мира.

Мой рот открывается и закрывается. Как мне на это ответить? Этот мужчина признался в убийстве на прошлой неделе, и он только что признал, что способен сделать это снова. У меня есть моральная и юридическая обязанность сообщить о своих выводах, потому что он представляет опасность для других.

И он представляет опасность не только для общества. Он представляет опасность для меня лично.

— Перестань говорить мне такие вещи, Максим, — шепчу, качая головой и борясь сама с собой.

— Ты хотела, чтобы я был открытым и честным, а теперь хочешь, чтобы я остановился?

Вздыхаю.

— У меня есть юридическая обязанность сообщить...

— Сообщить о непристойных действиях? — Максим бросает темную ухмылку. — Например, о том, как ты трахаешься со своим клиентом?

— Ты не можешь использовать это против меня, — говорю, выпрямляя спину, хотя знаю, что он может.

Он встает и подходит. У меня нет шанса подняться, так как он уже передо мной, его руки на подлокотниках, он наклоняется ближе.

— Могу, и сделаю это, док. Тебе есть что терять. Мне — абсолютно нахрен нечего.

На ладонях выступает легкий пот. Нет ничего страшнее человека, которому нечего терять.

— Ты помнишь ночь, когда я оставил тебя в твоей ванной? — спрашивает он.

Сглатываю.

— Тебе понравилась моя сперма на твоей пизде на следующее утро?

Мои щеки пылают. Я проснулась, думая, что это моя собственная влага после игры с собой, потому что она в основном впиталась в кожу, смешавшись с моей смазкой.

— Зачем ты делаешь это со мной? — поднимаю взгляд, чтобы встретиться с его.

Грубая ладонь касается щеки.

— Потому что я влюблен в тебя. Абсолютно одержим.

Дыхание перехватывает, когда его губы приближаются к моим.

— Не может быть.

Он усмехается.

— Я больше не хочу говорить о себе на этих сеансах. Просто хочу использовать тебя. Сочиняй что угодно для суда, потому что я больше не буду разговаривать.

Его губы впиваются в мои, и ноутбук падает на пол, когда он поднимает меня на ноги. Пульсация между ног подавляет мой страх, угрызения совести и здравомыслие.

Он толкает меня за плечи, пока я не оказываюсь на коленях. Такой сильный. Слишком сильный. Он держит одну руку на моем плече, а другой расстегивает ширинку и освобождает себя. Я не видела его член, когда он занимался со мной сексом на прошлой неделе. Только чувствовала силу, с которой он меня растягивал. Глядя на него сейчас, не понимаю, как он уместился во мне.

— Соси, — говорит он, проталкивая массивный орган между моих губ.

Красная помада размазывается по всей длине его члена, когда он вынимает его, прежде чем еще глубже вонзиться в рот. Я давлюсь, когда головка ударяется в заднюю стенку горла. Он трахает мой рот, пока слезы не начинают катиться по моим щекам.

— Хорошая, блядь, девочка, — говорит он, запрокидывая голову назад.

— Максим, — шепчу я, когда он выходит из моего рта, давая мне перевести дух.

— Когда ты произносишь мое имя так, это напоминает мне, как ты стонала мое имя, пока удовлетворяла себя, — стонет он.

— Ч-что?

— Я наблюдал за тобой, прежде чем пометить твою киску. Ты произносила мое имя, пока терла себя. О чем ты думала, док?

— Я не...

— Думаю, ты мечтала обо мне между своих бедер. О моем рте на твоей маленькой пизде, а?

Я думала о нем. Но не хочу признавать этого вслух.

Качаю головой, и он шлепает меня по щеке, заставляя всхлипнуть.

— Да, — говорю я, плечи обвисают, когда я сажусь на пятки. Не хотела давать ему это подтверждение, но он вытянул его из меня.

— Почему ты просто не попросила? — говорит он, хватая меня за руку и помогая встать. Он поднимает меня и усаживает на край моего стола.

— Нет... — шепчу я, отталкивая его руки, когда они ползут вверх по моим бедрам, приподнимая юбку.

Я никогда не смогла бы попросить его о том, о чем думала. Это так неправильно. Я никогда не смогла бы произнести эти слова вслух. Признание означало бы, что я больше не принуждаемый терапевт.

Оно означало бы, что я неэтичный терапевт.

— Тшш, док. Ты хочешь мой рот на себе так сильно, что готова кончить от этого, поэтому позволь мне заставить тебя кончить.

Он опускается на колени, обхватывает мои бедра руками и притягивает к себе. Угол стола впивается в зад, но его язык слизывает боль. Сначала он отодвигает мои трусики в сторону, наслаждаясь вкусом моей влаги, прежде чем оттянуть ткань зубами.

Грубое движение вызывает мурашки на коже. Его теплый, мягкий язык касается влажной щели, и это ощущается лучше, чем мое воображение могло представить. Кончик языка изгибается и щелкает по клитору, и мне приходится зажимать рукой рот, чтобы не застонать вслух и не привлечь внимание секретарши. Я никогда не смогу объяснить, почему убийца-рецидивист вылизывает меня