долго после того, как он кончил мне на щеки. Она жжет как клеймо, как и фантомные прикосновения там, где он касался моего живота, бедер. Места, которые он трогал, уже больше не принадлежат мне. Я больше не принадлежу себе. Он отрывает от меня куски с каждой новой встречей, объявляя их своими. Если это продолжится, я полностью потеряю себя.

Зарываюсь лицом в подушку и кричу. Так злюсь на себя за то, что наслаждалась прикосновениями психопата. Злюсь из-за того, что мужчина с большим членом решил преследовать и издеваться надо мной. Это так не похоже на меня. До Максима я бы никогда не...

Максим.

А что, если это он? Что, если он тот самый мужчина в маске, что преследует и насилует меня?

Качаю головой. Я бы знала, был ли он тем мужчиной, кто доводил меня до оргазма. Он бы, наверное, назвал меня «док», будь это он.

Даже если он и не тот незнакомец в маске, он всё равно проблема. Посадил семя тьмы в моем мозгу, и теперь оно отравляет мою мораль, пока я позволяю человеку в маске пользоваться мной. Этот психопат пожинает плоды тьмы, посеянной Максимом.

Это то, кем я стала? Или это то, кем я всегда была, но так отчаянно боролась с собой? Не потому ли помогала стольким нестабильным людям, — чувствовала, что сама на самом деле довольно нестабильна?

Говорят, рыбак рыбака видит издалека. Возможно, я не та чистая душа, какой хочу казаться. Морально праведный человек не стал бы трахаться с незнакомцем в маске, как это сделала я. Уж точно не кончал бы от этого.

И уж точно не надеялся бы на большее.

Потребность чувствовать себя желанной и нужной одновременно опьяняет и страшит. Я играю в догонялки с бензопилой. Адреналин взвинчивает с каждым приближением жужжащего круга острых зубьев, но в конце концов она отрежет мне ноги по колено.

Иду в гостиную и плюхаюсь на диван. Закрываю глаза и начинаю анализировать. Эта потребность чувствовать себя желанной происходит откуда-то. Роюсь в детстве в поисках подавленных воспоминаний, но не нахожу ничего. Мысленно прохожусь по истории своих отношений, но ничто не бросается в глаза.

Мне приходит в голову лишь одно правдоподобное объяснение. Я выбрала эту работу не потому, что хочу починить сломанные головы своих клиентов, а потому что, возможно, просто возможно, надеялась, что они смогут починить мою.

Глава 21. Максим

Как, блядь, я должен сидеть перед ней, не прокручивая в памяти вчерашний вечер? Как думать о чем-то, кроме ее стонов, пока она кончала, или вида моей спермы на ее коже?

— Эй? Максим, ты вообще меня слушаешь? — повышает голос она.

— Буду честен, док. Не слушаю, — говорю я, и ее челюсть отвисает от моей прямоты.

Встаю, и она замечает мой стоячий член. Не скрываю — вероятно, это ошибка, потому что она инстинктивно вскакивает и двигается к сумочке на крюке.

Преграждаю путь рукой, шагая вплотную.

— Я не слышал ни слова, потому что мой мозг занят кое-чем поинтереснее.

— И чем же? — она еле дышит.

Наклоняюсь ближе, она вздрагивает.

— Правда хочешь знать?

— Максим, подумай, что ты делаешь, — отчитывает она, но это лишь распаляет меня сильнее.

— Думал. Много. Особенно стоя под окнами твоего дома.

Она качает головой.

— Хватит врать. Ты просто пытаешься вывести меня из себя.

Усмехаюсь.

— Коричневый коттедж в стиле «Кейп-Код» в конце Мейпл-Хилл-Плейс, да?

Она ахает, но гадаю — знала ли всё время, что я следил? Делал более отчаянные вещи?

— Это крайне... непрофессионально... — она теряет дар речи, а вместе с ним притупляются и ее инстинкты. Могла позвать на помощь — за дверью люди. Но не зовет.

— Ага. Но знаешь, что еще непрофессиональнее? Сколько раз я кончал, пока смотрел, как ты раздевалась и мылась, — провожу пальцем по ее щеке, она рвется прочь.

Ее щеки пылают.

— Максим, — шепчет она, — я вызову полицию.

Отступаю.

— Давай, звони.

Она смотрит на телефон, потом на меня, но не двигается.

— Даю один шанс позвонить, прежде чем воплощу желания в жизнь.

Она не шелохнулась.

— Не думаю, что ты настолько туп, чтобы отправить себя обратно в тюрьму, — выпячивает грудь она.

— Ты не знаешь меня, док. Я рискну тюрьмой, лишь бы залезть в тебя, — сжимаю ее волосы в кулаке, она хнычет. — Если позвонишь после того, как возьму твою пизду, будет что вспомнить в камере, — то, как ты кончала в своем кабинете.

Она моргает. Внутри нее борьба: позволить ублюдку взять себя или кричать?

— Только если ответишь на вопрос, — доктор пытается сохранить контроль.

— Какой вопрос стоит того, чтобы отдаться за ответ? — оскалился я. — Так хочешь влезть в мою голову?

Она сглатывает.

— Ты убил брата?

Хохот вырывается из глубины живота.

— Вот это вопрос!

Моя рука заползает под юбку, ее тело деревенеет. Вчера с маскированным незнакомцем она таяла. Я хуже?

Сдвинув трусики, ввожу два пальца в щель, пока ладонь не прижимается к клитору. Отвечаю:

— Да, я столкнул брата в колодец.

Она хватает меня за запястье.

— Ага-ага, док. Мой ответ за твою пизду, даже если ты не хотела этого слышать.

Трахаю ее пальцами, пока ее рука не отпускает мое запястье и не цепляется за юбку. Ее тихий стон ударяет в член.

— Вот так, — шиплю, прижимая ее и усиливая движения. — Дай доставить тебе удовольствие.

— Максим... — в ее шепоте сквозит страх. Так и должно быть. Я — то, о чем предупреждают умники в учебниках.

Тащу ее за волосы к столу — часто представлял, как нагибаю ее над ним. Прижимаю грудью к столешнице, мои пальцы — внутри горячей киски.

— Чувствую, как сжимаешься, — рычу. — Не кончай, пока мой член не войдет в тебя.

Вжимаю бедра в стол, вынимаю пальцы, облизываю. Она стала слаще от страха. Такая запретная.

Расстегиваю ширинку, высвобождаю член. Вгоняю в нее — не могу ждать. Она стонет, принимая глубину. Чертовски тугая, особенно со сжатыми ногами.

Обвиваю рукой, притягиваю к себе. Войти в желанное тепло как Максим, а не незнакомец — неописуемо. Доставляет больше радости, чем выход из тюрьмы. Как помилование на эшафоте — там, где мне самое место.

Мощные толчки бьют ее об стол, всё дребезжит. Прикрываю ей рот, приподнимая навстречу члену.

— Тсс, док, — дышу на ухо.

Она пульсирует на мне, сжимаясь по всей длине члена.

— Ты трахалась с клиентом до меня? — толкаюсь.

Она мотает головой, смещая мою руку.

— Лишишься лицензии за это, да? — ее кивок медленный, испуганный.

— Плохая, плохая докторша, —