переутомление. Надеюсь, за каникулы она отдохнет и наберется сил. Как и все вы.

Мы закивали. При всем при том, Михал Саныч был, хоть и препод, но добряк, каких поискать, и его не хотелось подставлять, срывать ему уроки, как остальным учителям. Так что, хоть наш класс дружным назвать было никак нельзя, но в отношении Саныча мы оставались единодушны, а он платил нам выездами на природу с шашлыками и гитарой. Заодно никого из нас не закладывал родителям, предпочитая обсудить проблему наедине и вместе поискать решение. В общем, Саныча мы уважали и потому убедили, что сочувствуем Нинке, но я знала: так просто это событие не оставят.

С урока нас отпустили, а я, повеселев и даже как-то забыв о Нинке, спустилась в столовую за последней на ближайшую неделю ватрушкой – наша повариха Зулейха пекла их так, что можно было проглотить три подряд и не заметить. Столы пустовали, последний урок еще не закончился, так что я, получив заветную ватрушку и доброе напутствие Зулейхи, села в дальнем углу.

Ватрушка лежала на сколотом по краям блюдце, румяная, с запекшимся кружком творога по центру и капелькой малинового варенья сверху. Сглатывая слюну, я полезла в портфель за салфетками, протерла руки и приготовилась вкусить райское блюдо, как тут же с визгом подскочила на ноги.

На вершине, прямо на малиновом пятне невозмутимо потирал лапки здоровенный рыжий таракан. Его длинные усы мягко колебались, а две пары ног увязли в варенье. Я схватила в охапку рюкзак и отскочила на добрые пару метров от стола.

– Что такое? – тут же примчалась на мой вопль Зулейха. – Ай-я-яй! Негодяй какой! А ну пшел, пшел, кому говорят!

Таракан лениво отклеился от ватрушки и, оставив след из красных липких бусинок, как ни в чем не бывало скрылся под столом.

– Развелись, паршивцы, – ругалась Зулейха, опасливо косясь на меня. – Сейчас новую тебе дам. Ты только не говори никому, ладно? Они на днях появились, мы их живо вытравим.

– Спасибо, не надо, – буркнула я.

Аппетит у меня напрочь отшибло, но что куда хуже – я рисковала больше никогда не захотеть волшебную ватрушку Зулейхи.

Не успела я надеть куртку, как откуда ни возьмись появилась Таня-Танк, дернула меня за рукав и потащила в кружок девчонок, собравшихся возле женской уборной.

– Серый все подтвердил, – увещевала Алина, стоя в центре круга, будто дрессировщик на арене цирка. – Нинка еще в школе, прячется. Нужно ее проучить, сегодня, обязательно. А то после каникул забудется, и она решит, что мы ничего не заподозрили. Ну, кто со мной?

Быть заодно с Алиной означало быть на вершине мира. А те, кто отказывался, катились под откос, со свистом и грохотом, и не в последнем вагоне, а в кабине машиниста, чтобы отчетливо видеть приближающийся конец. Разумеется, никто не хотел такого путешествия, и потому чаще всего без разбора соглашались с любым Алининым предложением, опасаясь ее дружков. О них мы знали немного, но достаточно, чтобы не лезть на рожон. Старшеклассники, на уроках физкультуры они часто зависали на турниках, подтягивались, отжимались и демонстрировали всем желающим и нежелающим свою силу. Таким попадешься и пиши пропало, сломают надвое, как ветку какую-нибудь, и ничего не докажешь, только хуже сделаешь.

Девочки принялись рьяно вскидывать руки. Все как одна – никто не хотел выпасть из этого тесного кружка и оказаться по Нинкину сторону баррикад. Риткиным взглядом из-за Алининой спины можно было выжигать по дереву, будто если бы она заметила, что чья-то рука дрожит от неуверенности, этот кто-то стал бы в очередь на расстрел за Нинкой. Она была Алининым «Санчо Панса» и вела для нее блокнот со списком всех когда-либо провинившихся.

– А ты? – грозно обратилась она ко мне.

Я оглядела круг – частокол поднятых рук. В нем зияла лишь одна дыра. И этой дырой была моя рука.

– А я пас, – ответила я Рите.

Лицо у нее так противно исказилось, как у рычащего дворового пса. Будь ее воля, она бы точно вцепилась мне в волосы и оттаскала на глазах у Алины. Ей нравилось причинять боль, и всем это было известно.

– Вот значит как, Мороз, – процедила Алина.

Да, это у меня такая дурацкая фамилия – Мороз. Хотя куда важней, что если Алина к кому-то обращалась по фамилии, этот кто-то уже крупно влип.

– Значит, ты голосуешь против всех? – едко уточнила Рита.

Глаза у нее посверкивали.

– Мне некогда, – бросила я небрежно. – Мы с предками уезжаем, так что пардоньте, но я домой.

– И куда это ты уезжаешь? – прищурилась Алина. – Брось заливать. Откуда у твоей матери бабки на поездку? Просто откосить хочешь, так и скажи, не дрейфь. Мы за правду не бьем, а вот за трусость – да.

– Реально? – деланно изумилась я. Кровь у меня закипела и прилила к голове, ото лба до кончика подбородка я сделалась пунцовой. – А что ж тогда на Нинку гоните, когда она учителям правду говорит?

– Правда разная бывает, – огрызнулась уязвленная Алина. – За одну бьют, за другую – медаль дают.

– Мне плевать, – рявкнула я, выйдя из круга под изумленные взгляды одноклассниц. – У меня правда одна, моя собственная. А вы делайте, что хотите.

– Ох и пожалеешь ты об этом, – прошипела мне в спину Рита. – Еще придешь прощения просить!

Я, не оборачиваясь, показала через плечо неприличный жест из трех пальцев и, сгорая от злости, зашагала через вестибюль на выход.

Что они мне сделают? Да ничего! Сплошная болтовня, а до дела не дойдет. Конечно, не стоило с ними так уж ругаться, но им тоже не нужно было трогать мою семью. Не их собачье дело, куда и на какие деньги мы едем. Тем более, на самом деле мы действительно никуда не уезжаем, а я все придумала, чтобы не участвовать в травле Нинки. Ничего, мы еще поквитаемся. Я выберу подходящий момент и напомню Алине, как однажды увидела в раздевалке синяки у нее на руках и спине, будто ее палкой колотили. Тогда я ее пожалела, да и она так умоляюще смотрела, но теперь прошло время сочувствия.

Как известно: кто к нам с мечом, тому мало не покажется.

II

Мы с мамой жили в