ноткой зависти сказала Нинка. – Я вот ничего такого не умею. Если выберемся, покажешь свои рисунки?

Мне отчего-то стало тепло в груди, и я кивнула. Никто раньше не просил у меня посмотреть, хотя кое-кто знал, что я рисую. Страшно, конечно, но ведь Нинка сама предложила? Больше всего я боялась, что меня заподозрят в хвастовстве и из принципа начнут критиковать. А так получается, я просто выполню просьбу, и будь что будет.

– Только если потом сыграем в «Брофорс», – кивнула я.

Нинка не ответила, но мне показалось – хоть в темноте ничего было не разобрать, – что она улыбнулась, и за этой улыбкой как-то затерялась злость на ее стукачество. Мы же ничего не знаем про внутренние войны друг друга. Ведь может быть такое, что у нее есть причина? И стоит дать ей время оправдаться?

– Осталось только выбраться, – заметила она.

Да уж. Но вариантов у нас оставалось немного.

– Будем ждать, – решила я, поскольку ничего лучше у меня в запасе не было. – Не станет же он нас до утра искать.

Голос Молотка блуждал по этажам, то приближаясь почти вплотную, то рассеиваясь далеко внизу. Вместе с ним путешествовало мое сердце: прыгало в горло и падало в пятки. Я даже забыла о тараканах, поверив Нинке, что в темноте ЭТО нас не тронет. Бродивший по коридорам, словно медведь-шатун, Молоток вызывал куда больше опасений.

– А что ты имела в виду? – спросила я шепотом. – Ну, насчет тайны.

Нинка вздрогнула.

– То и имела.

– Что за тайна? И причем тут мы?

– Притом, – даже в темноте я чувствовала Нинкин взгляд в упор. – Кое-кто узнал обо мне кое-что. И если расскажет – мне крышка.

– Все равно не понимаю.

– Кажется, это называется шантаж.

Мы помолчали. Отчего-то теперь я ей не верила. Наверное, потому, что до этого голос ее звучал иначе, убедительнее что ли. Кому нужно заставлять Нинку стучать, угрожая какой-то там тайной? А такое оправдание даже благородно звучит: она не только не виновата, она еще и жертва.

– Очень удобно, – поддела я.

– Ты спросила, я ответила, – отрезала Нинка, но стало ясно, что она обиделась.

– Я хотела правду. Не думала, что ты струсишь.

– Струшу? – нахмурилась она. – Хочешь правду? Да пожалуйста! Это Ритка-Прилипала, она знает мой секрет. Давно знает. И сказала, что если не хочу, чтобы его на доске почета повесили, то должна стучать, на кого и когда она скажет.

– Зачем? – окончательно запуталась я. – В чем смысл?

– А в том, что общий враг – объединяет. И проверочка на лояльность, которую ты, кстати, сегодня не прошла. Пока Алина меня безнаказанно травит, все за нее, она же – за справедливость. А Ритка у нее – правая рука, тоже теплое местечко.

Я ошеломленно уставилась на нее. Да не может быть, чтобы Ритке пришла в голову такая схема! Она же два двухзначных числа в уме сложить не может, а тут такое? С другой стороны, и на правду похоже – Алина действительно поднялась на том, что «наказывала» Нинку на глазах у, так сказать, потерпевших.

– Что же ты такого натворила, что согласилась? – вырвалось у меня.

– Если расскажу, ни в какую приставку мы с тобой играть не будем, – возразила Нинка.

Я громко фыркнула, намереваясь заспорить, и тут же зажала рот рукой, но было поздно. Молоток, проходивший поблизости, среагировал мгновенно. Нинка бросилась к двери. Ручка затряслась, с той стороны раздался злорадный рык:

– Попались мышки в мышеловку, – Молоток хрястнул кулаком по двери. – Сейчас мы вам хвостики-то повыдергаем.

Я тоже подскочила и жарко прошептала Нинке в самое ухо:

– Не отвечай.

Она схватила меня липкими ладонями за запястье и вторила шепотом:

– Давай в подсобку.

Я не успела бы рассказать ей о том, что видела из окна – а ведь теперь я нисколько не сомневалась, что ничего мне не почудилось и та «туча», накинувшаяся на Михал Саныча, была ЭТИМ. Но хлипкая дверь в кабинет тряслась под напором Молотка, и выбор перед нами уже не стоял.

На цыпочках мы прокрались за неприметную дверь позади стола Саныча. Петли тихо скрипнули, но этот писк потонул в барабанной дроби кулаков Молотка. В подсобке пахло пылью и сгоревшими спичками, без окон ни зги было не разобрать. Мы торопливо скользнули внутрь и поспешно закрыли дверь. Зловещий грохот стал тише.

Я ждала чего угодно: что Михал Саныч прыгнет на нас из темноты, намереваясь задушить голыми руками, что выползет с мольбой о помощи, в разорванном пиджаке и с выцарапанными глазами, или что – ах, как было бы здорово! – просто включит свет и изумленно посмотрит на нас, мол, а вы тут что делаете? Но в подсобке ничто не двигалось и не издавало звуков. Если Михал Саныч и был здесь, то с его спасением мы точно опоздали.

– Что будем делать, если ворвется? – спросила меня Нинка зловещим шепотом.

Я задумалась. Если Молоток снесет одну дверь, то и вторая долго не простоит, а без окон нам деваться некуда. Только чем тут защитишься? Нужно что-то максимально тяжелое, чтобы как дал по голове – и в отключку.

– Огнетушитель, – вдруг озарило меня. – Мы же в кабинете химии! Тут точно должен быть огнетушитель. Есть фонарик?

Мы достали телефоны, и два луча одновременно осветили тесную комнатку, которую я прежде видела только мельком. С каждым движением луча я вздрагивала, опасаясь найти тело Михал Саныча и одновременно боясь не найти его вовсе. Если ЭТО способно пожирать, как саранча, все на своем пути, то от нашего химика могло не остаться даже нелепого пиджака…

Фонарик выхватил из тьмы чугунную раковину, ржавую, с высоким подтекающим краном и потрескавшимися ручками горячей и холодной воды. В раковине стояли немытые колбы с каким-то студенистым на вид осадком. Я перевела луч правее и нашла то, что искала, – красный баллон с черным конусом. У него были холодные гладкие бока, и я почему-то подумала о пистолете: наверное, его холод ощущается примерно так же – успокаивает и вселяет уверенность.

– Нин, – шепотом позвала я. – Нашла…

В ответ не раздалось ни звука. Я обняла огнетушитель двумя руками, чувствуя приятную тяжесть нашего спасителя.

– Нин, – повторила я, не получив ответа. – Слышишь? Мы