Нинку за плечо, и мы замерли, прислушиваясь. Внизу тоже наступила тишина – Молоток, видимо, пытался определить, где мы прячемся по стуку наших сердец.

– Сиплый, проверь гардероб, Кудрявый – с тебя столовка. Если найдете, не бить – я сам.

Его шаги приближались к нам. Оставаться без движения и дальше больше не имело смысла – он бы наверняка наткнулся на нас. И мы, стараясь не издать ни единого шороха, бесшумно скользнули в коридор рекреации.

Тут мы, конечно, были как на ладони, но кабинеты по обе стороны встречали нас закрытыми дверями и деваться было совершенно некуда. Нинка тронула меня за руку и горячо зашептала:

– У меня есть ключ от нашего кабинета.

Сердце мое радостно встрепенулось, но тут же упало: куда угодно, только не туда! Лучше умереть от рук Молотка, чем позволить мерзким рыжим тварям обглодать наши косточки! Мне показалось, что они вновь заползли в мои ботинки и теперь скребутся там острыми лапками, пытаясь добраться до самого сочного, до теплой плоти, моей плоти…

– Нет! – завертела я головой, выпучив глаза. – Ни за что! Там же…

– Так нас точно убьют, – решительным шепотом ответила Нинка. – А так – есть шанс, что ЭТО ушло или уснуло.

Но я точно знала, что ЭТО там и ждет нас. Более того, я отчего-то не сомневалась, что благодаря ЕМУ мы попали в западню.

Вновь послышались шаги на лестнице, и злобный хриплый голос отчетливо проговорил:

– Ну что же вы, птенчики, куда подевались? Раз-два-три-четыре-пять, я иду искать! Кто не спрятался, тому на лбу вырежу: «Я больше не буду!»

На этот раз Нинка со всей дури дернула меня за рукав так, что чуть не вырвала его с нитками, и мы сломя головы понеслись по коридору, уже не заботясь о шуме.

Молоток нас, конечно, услышал, но он был грузным и неповоротливым, а мы – окрылены ужасом, что дышал нам в спины. Мы взлетели по лестнице, Нинка зачем-то преодолела на один пролет больше, но спрашивать было некогда – я неслась за ней, как разогнавшийся паровоз с отказавшими тормозами. Мы нырнули в коридор между лестницами и успели миновать его прежде, чем Молоток смог нас заметить. Ускользнув от него, мы снова перешли на цыпочки, спустились на один этаж и в полной скрипов и шелеста тишине подкрались к кабинету химии.

Меня передернуло от воспоминаний. И хоть линолеум блестел, я не забыла, как недавно здесь все кишело маленькими злобными тварями, готовыми сожрать меня живьем.

Нинка вставила ключ и неслышно повернула в замке. Я видела, как взмок у нее загривок и как капельки пота сбегали по вискам, но она сделала то, на что я бы никогда не решилась – надавила на ручку и толкнула дверь.

IV

В классе царили темнота и запах хлорки. Мы шагнули в них, и Нинка закрыла за нами замок на ключ, оставив его в скважине.

– Я включу свет, – шепнула я, но Нинка схватила меня за руку и закрутила головой.

– Ты что! – зашипела она рассерженной кошкой. – Молоток же увидит, из-под двери! Нельзя!

– Лучше он, чем ТО, что может сожрать нас в темноте!

– Мне кажется… – Нинка задумалась, и в тишине отчетливо было слышно эхо голоса Молотка, блуждающее в коридорах. – Мне кажется, ЕМУ нужен свет.

Я промолчала, напряженно вслушиваясь, не раздастся ли где-то над самым ухом мерзкое копошение, не поползут ли по коже хитиновые лапки. Но тишину нарушали лишь возгласы этажом ниже. Что ж, нас не убили за первые пять минут в кабинете – можно сказать, повезло.

Мы долго не решались заговорить, думая, мне кажется, об одном и том же – как выбраться? Если я не вернусь домой ночевать, мама все больницы на уши поставит. Но если попадемся Молотку, мамины труды будут не напрасны.

– Он не станет ошиваться здесь всю ночь, – без особой уверенности предположила Нинка. – Его тоже дома ждут.

– Сомневаюсь, – отозвалась я. – Все же знают, что у него родители – алкаши, они и не заметят.

– У меня тоже.

Снова повисла тягучая тишина. Я чувствовала себя одновременно неловко и подавленно – мы застряли здесь, причем по моей вине. На кой черт я полезла к Алине? Зачем мне понадобилось защищать Нинку, до которой мне не было никакого дела? Но ведь что-то меня подтолкнуло? И я даже знаю что: этот вопрос: «А у тебя есть тайна, которая может сломать твою жизнь?»

– Извини, – пробормотала я. – Не хотела обидеть.

– Ничего, я не обижаюсь, – отмахнулась Нинка. – Это ведь правда. Кто на правду обижается?

– Ну, иногда она и впрямь бывает лишней.

Нинка поджала губы. В тусклом лунном свете она походила на мумию, и мне стало жаль ее.

– Если выберемся, пойдем ко мне, – предложила я. – Чипсов купим, в приставку зарубимся. Ага?

– Спасибо, Мороз, – вежливо ответила Нинка. – Но жалеть меня не надо.

– Да кто жалеет? – возмутилась я, однако вышло фальшиво. – Просто… Ты ни с кем особо не разговариваешь. Непонятно почему.

– Как тебе объяснить, – Нинка поерзала, подыскивая ответ. – Мне, наверное, не о чем таком рассказывать, чтобы кто-то понял. То есть… Вот ты что в свободное время делаешь?

– Ну… – я задумалась. – Ну вот в приставку играю, кино смотрю. Рисую еще, но это так, для себя.

– Вот видишь, – вздохнула Нинка. – А я работаю, листовки раздаю в костюме кролика у метро. У мелкой сапоги зимние порвались, мои бывшие, нужно новые купить, а у родителей нет. Рассказать, какие люди за день проходят? Вряд ли ты захочешь. А приставки у меня нет.

Я промолчала. Если Нинка и хотела, чтобы я перестала ее жалеть, то не вышло. Правда, к жалости прибавилось и другое, более чистое чувство – уважение.

– А почему только для себя? – спросила Нинка, не дождавшись ответа.

– Чего?

– Рисуешь. Почему только для себя?

Я покраснела. Ляпнула про рисунки скорее для количества, не думала, что Нинка обратит внимание. А она прицепилась, и теперь деваться мне было некуда.

– Да я так… – замялась я. – Тренируюсь пока. Ничего особенного.

– По-моему, круто, когда можешь создавать что-то уникальное, свое, – с