душ, на все про все десять минут, потому что в шесть тридцать надо будить Лизу. Одеться первое, что попалось под руку.

Разбудить дочку. Уговорить встать, умыться, одеться. Приготовить завтрак: кашу, бутерброды, чай. Накормить, проверить портфель, напомнить про физкультурную форму и сменку. «Лиза, быстрее, мы опаздываем!» Всегда опаздываем. Всегда в спешке.

Отвезти в школу. Вечные, нескончаемые пробки. Нервы на пределе, потому что на работу нельзя опаздывать. Высадить дочку у школы на ходу. «Пока, солнышко, хорошего дня!» Развернуться, снова в пробки.

Работа. Восемь часов за компьютером в бухгалтерии строительной компании. Цифры, отчеты, звонки недовольных подрядчиков. Директор, вечно требующий сделать все «еще вчера». Коллеги, обсуждающие новые платья, походы в салоны, планы на выходные. Я молчу. Мне нечего сказать. У меня нет ни новых платьев, ни походов в салоны, ни планов.

На обед двадцать минут, если повезет. Контейнер с вчерашним ужином, разогретый в микроволновке. Ем быстро, не чувствуя вкуса, параллельно проверяя рабочую почту.

После работы снова пробки. Забрать Лизу с танцев или с продленки. Быстро в магазин по списку, только самое необходимое. Считать каждую копейку, смотреть акции. Дома приготовить ужин. Накормить семью, помыть посуду. Проверить уроки с Лизой — она гуманитарий, как я, математика дается тяжело, приходится объяснять по несколько раз.

Стирка. Вечная, бесконечная стирка. Горы белья, которые никогда не заканчиваются. Развесить, снять сухое, погладить, разложить по шкафам. Уборка, хотя бы пропылесосить, протереть пыль, помыть пол на кухне.

Часы на стене показывают десять вечера. Одиннадцать. Я падаю на диван с книжкой, которую читаю уже третий месяц, потому что сил хватает на полстраницы. Налепить на лицо дешевую увлажняющую маску из масс-маркета, и это называется «уход за собой».

Спортзал? Да когда, когда мне ходить в спортзал? В пять утра, пока дочь спит? Так я и так не высыпаюсь. Вечером? Так вечером готовка, уборка, уроки. Выходные? В выходные я стираю, глажу, готовлю на неделю вперед, убираюсь капитально, вожу Лизу на кружки.

Парикмахерская, маникюр, косметолог, новая одежда? На какие деньги? На мои деньги мы живем. Вся моя зарплата уходит на семью. Продукты, коммуналка, одежда для Лизы, а она растет, каждый сезон обновки нужны, обувь, школьные принадлежности. Бензин. Лекарства. Бытовая химия. Мелочи, мелочи, мелочи, которые пожирают все до последней копейки.

Андрей весь свой доход вкладывает в бизнес. «Компания развивается, Оля. Нужны инвестиции. Нужно потерпеть. Скоро все наладится, вот увидишь». Шесть лет он так говорит. Шесть лет я терплю.

И я правда терпела. Потому что верила. Верила, что это наше общее дело, наше будущее, наша семья. Что когда компания встанет на ноги, все изменится. Мы сможем дышать свободнее. Поедем в отпуск. Я смогу, наконец, уделить время себе.

За десять лет мы дважды выбрались в отпуск. Дважды, Карл! Турция, самый дешевый вариант, бюджетная трешка, все включено. И то спасибо моим родителям, они помогли деньгами, потому что «внучке надо на море». Без них мы бы вообще никуда не поехали.

Вообще, спасибо родителям за многое. За овощи с их огорода, чтобы хоть как-то сэкономить на продуктах. За то, что сидят с Лизой, когда мне надо задержаться на работе. За то, что никогда не упрекают, не говорят: «Мы же предупреждали». Хотя предупреждали. Мама говорила, когда Андрей только начинал свое дело: «Оленька, подумай. Ты же понимаешь, что первые годы будет тяжело. Ты потянешь?»

Я потянула. Десять лет я тяну эту семью. Десять лет я стираю себя, растворяю себя в быте, в заботах, в бесконечной гонке. А Андрей… Андрей покупает себе дорогие рубашки с запонками. И новый парфюм. И собирается на корпоративы, куда жену брать стыдно.

Что-то сломалось внутри меня в этот момент. Не громко, не с треском тихо, почти неслышно. Как рвется старая нить, слишком долго державшая непосильный груз.

Слезы хлынули сами собой — горячие, обжигающие, давно сдерживаемые. Я зажала рот ладонью, чтобы не закричать, не напугать Лизу. Плечи затряслись. Я плакала, уткнувшись лицом в колени, и не могла остановиться. Плакала от боли, от унижения, от бессилия. От того, что я отдала этому человеку десять лет своей жизни, а он даже не замечает, что я существую. Что я стала для него обслуживающим персоналом. Прачкой. Поварихой.

Я плакала, и в груди разрасталась черная дыра — пустая, холодная, засасывающая все тепло, всю надежду…

Глава 2

Сколько я так просидела? Не знаю. Может, минут десять. Может, полчаса. Когда слезы иссякли, я подняла голову. Лицо горело, глаза опухли, во рту был горький привкус.

Я встала на ватных ногах, подошла к зеркалу снова. Посмотрела на свое заплаканное, жалкое отражение.

— Так больше продолжаться не может, — прошептала я хрипло, и мой голос эхом отразился от стен пустой спальни.

Я не знала, что буду делать. Не знала, как изменить эту жизнь, которая медленно убивает меня. Но я знала одно: если я не сделаю что-то прямо сейчас, то через год, через два окончательно исчезну. Растворюсь. Перестану существовать как личность.

И тогда Андрею вообще не придется стыдиться меня. Потому что меня просто не останется.

Я умыла лицо холодной водой, вытерлась жестким полотенцем. Расправила плечи. Глубоко вдохнула.

В детской еще горел свет. Лиза сидела за письменным столом, склонившись над тетрадкой. Она что-то бормотала себе под нос, учила стихотворение.

Я остановилась в дверях, глядя на дочку, и почувствовала, как сердце сжимается от нежности. Ради нее я выдержу все. Ради нее я найду силы измениться. Она не должна видеть мать-тряпку, мать-прислугу. Она должна видеть сильную женщину.

— Лиз, давай проверим стих, — я присела рядом на край стула, коснулась ее руки.

— Мам, я уже почти выучила. Послушаешь?

Она продекламировала отрывок из Пушкина — «У лукоморья дуб зеленый» — старательно, с выражением, иногда запинаясь. Я поправила пару слов, похвалила, обняла ее хрупкие плечики, вдохнула запах детских волос — сладкий, родной.

— Молодец моя умница. А теперь ужинать. Я гречку с котлетами сделала, твои любимые.

Мы сидели на кухне вдвоем под уютным светом бра. Лиза болтала про школу, про то, что Настя Петрова принесла новую куклу, про то, что завтра контрольная по математике и она боится. Я слушала, кивала, подбадривала, но мысли были далеко. Я смотрела на дочку и думала: вот она, моя жизнь. Мое сокровище. Моя единственная радость в этом сером, беспросветном существовании.

— Мам, а где папа? — вдруг спросила Лиза, отправляя в рот последнюю ложку гречки.

— На работе, солнышко, — выдавила я и удивилась, как легко слетела