вершины и по самое подножье покрытый широкой сетью лавовых потоков. Магма, не размениваясь на мелочи, вышибла пробку из главного жерла, укоротив вулкан на четверть. Усилившийся к утру ветер гонял по мёрзлой земле пепел и ледяную крупу. Вокруг защитного поля шкворчали, остывая в инее, мелкие чёрные осколки. Вместе с пеплом над горами метались длиннохвостые Клоа, светящиеся неприятной зеленью. Гедимин недовольно щурился на них – куда спокойнее было между извержениями, когда радиофаги сидели по пещерам или выгрызали радионуклиды из «горячей», бешено радиоактивной полосы вдоль южных предгорий. Целы ли их укрытия, и куда они полетят в поисках новых, оставалось только гадать. Клоа были единственными живыми существами, которых Гедимин видел… он сам не был уверен, сколько дней или лет подряд – но точно с того момента, как поднялся с оплавленного камня у обрушенной урановой шахты. Шахту завалило, её края дымились, - как сармат выбрался по оплавленной породе, и почему он вообще жив, он и сам не помнил. Вернее, кое-что помнил…

«Бред. Просто бред. Приложило камнем по шлему,» - он, резко мотнув головой, поднялся на ноги. Местность вокруг не слишком изменилась за ночь. Похолодало до минус тридцати; иней, покрывший треснувшую корку тринитита, не таял. Ветер, дующий с Северных гор, успел остыть, хотя мелкий вулканический пепел донёс – и теперь посыпал им иней, окрашивая долину в тёмно-серый цвет. Другие осадки тут выпадали крайне редко, только похолодания выжимали из воздуха остатки влаги и покрывали оплавленную корку слоем ледяных кристалликов. «Резко континентальный климат,» - сделал новую пометку в журнале Гедимин. В старые карты он заглядывал редко – ни один объект с тех пор, как он вылез из шахты, с ними не совпадал. На них, например, определённо не было двух параллельных горных хребтов, между которыми сармат медленно брёл на запад. Две молодые горные цепи, постоянно содрогающиеся от землетрясений и поросшие вулканическими пиками… пока что Гедимин обозначил их на новой карте как Северную и Южную. Сам он, насколько мог понять, вышел в умеренные широты – куда-то в центр континента. Крупных водоёмов поблизости не было… да собственно, он и мелких не видел. Всё, что вокруг было из воды, - тонкий слой радиоактивного инея да содержимое фляжки… тоже не такое «чистое», как хотелось бы, но выбирать не приходилось.

Гедимин отхлебнул из фляжек, нехотя потратил немного воды, чтобы залить под броню. Гробить фильтры смесью инея и вулканического пепла ему не хотелось – да и сам иней с тринититовой крошкой забивал их так же надёжно, как стеклянистая пыль. Пора бы уже привыкнуть – но тело казалось покрытым засохшей слизью, - в последний раз сармат мылся в подогретой воде, с очищающим раствором, недели за две до солнцестояния… в том городе, мёртвом, как кусок тринитита, где почему-то ещё работали насосы водохранилищ. Судя по надписям на австралийском, дублированным северянскими, это была приграничная область; потом Гедимин нашёл город на старой карте. Раума, север Старой Европы… та же карта показывала рядом крупный залив Балтийского моря – и никаких Южных гор. Вот только горы были, а от моря сармат не нашёл и высохшей котловины.

«Какой силы должен быть взрыв, чтобы…» - Гедимин оборвал бесполезную мысль. День сегодня был ясный – с тех пор, как с неба ушла мерцающая хмарь, солнечных дней было много. Сармат повернулся на восток и смотрел на зелёные отсветы, заливающие горизонт. Рассвет давно уже был такой, с тех пор, как первые лучи пробились сквозь хмарь и вечный полумрак; да и закат в ясный день был какой угодно, только не красный. Больше всего эти зелёные блики напоминали отсветы ЭМИА-лучей на защитном поле, только растянутом надо всей планетой. «Саркофаг,» - криво ухмыльнулся бывший ликвидатор. «Что ещё ставить при таком фоне?!» - он покосился на дозиметр, привычно записал показания. С вечера излучение подросло – видимо, из-за вулканического выброса; и, судя по преобладающим излучениям, Северные горы пропитались ирренцием насквозь.

Вдоль западной кромки неба тоже горела зелёная полоса, только более узкая и тусклая. С ориентированием в межгорье проблем не было, оставалось определиться с материком… или хотя бы расстоянием до ближайшего моря, если здесь ещё существовали моря. Гедимин сделал глоток Би-плазмы, пересчитал кассеты с субстратом и досадливо сощурился. Тёмная махина к югу, остатки очередного города… было минимум три веские причины туда зайти. Сармату не нравились развалины – странные сны после них становились ярче, никогда не существовавший мир «сверлил» мозг, порождая бесполезные мысли. Вот и сейчас, ступая по толстому пласту тринитита, звенящему при каждом шаге, сармат думал о чертежах из того сна. Теперь, наяву, очевидна была их полная бессмысленность, - будь всё настолько просто, термоядерный реактор давно бы собрали…

К очередному привалу фон снизился – Гедимин уходил всё дальше от «горячей полосы» на севере. Слой тринитита здесь был тоньше, и монолит раскалывался на пласты. Сармат измерил температуру одного из них – даже нижняя часть остыла до минус двадцати. Ирренций был, но в следовых количествах, - в основном смесь расплавленных и застывших минералов со слабоактивным ураном и продуктами его распада. Гедимина интересовал цезий; если ничто не повлияло на скорость распада, выходило, что эти пласты тринитита образовались лет двадцать назад. И до них всё-таки добрался ирренций – от скоплений тяжёлых ядер расходились до боли знакомые «нити прорастания». Тяжёлый уран, америций, европий, - всё годилось для самопроизвольного синтеза, а «затравка» уже была вброшена – и вулканы с севера и юга регулярно добавляли новой. При таком обилии «пищи» с лёгким цезием ирренций не связывался – и радиоизотопный «календарь» Гедимина худо-бедно работал. Как и солнечный, - солнцестояние, несмотря на цвет неба, осталось солнцестоянием, равноденствие – равноденствием. Надёжные календарные вешки «растянуло» по странно удлинившемуся солнечному году – кажется, теперь в нём было четыреста дней. Точнее сармат высчитать не мог, а свериться было не с чем – знакомые планеты и созвездия сгинули, как и Луна. Четыреста дней, четыре солнечные «вешки» и – по привычке – семидневная неделя с произвольной даты, - всё, что у него пока было. И одиннадцать планет, обнаруженных за год, - судя по траекториям, это определённо были планеты, и не спутники Земли… если её ещё можно было называть Землёй. Одна из этих планет, судя по склонности иногда растягиваться в овал, была двойной, - но «саркофаг» мешал её рассмотреть.

Пласты тринитита из чёрных стали рыжевато-красными, более пузырчатыми и хрусткими. Гедимин остановился, быстро огляделся по сторонам,