невыплаканных слез, переживаний и страхов. «Бедный контрабандист» опустел, а на стойке стояли горы грязной посуды, подношения от тех, кто пришел выразить соболезнования, и остатки моей лимонной настойки.

Как там говорили мои предки? Лучшее лекарство от хандры — дело. Я умыла лицо ледяной водой, надеясь избавиться от отеков, и принялась за дело. Грязные тарелки отправились в импровизированную раковину, что соорудил для меня на улице Лоренс, и я меланхолично начала драить утварь, представляя, как мои проблемы, что остатки еды, смываются вместе с водой.

Я не знаю, сколько времени прошло. Я буквально отмывала каждую трещинку на тарелках, с завидным упрямством приводя все в порядок. Холодная вода сводила пальцы, кости ныли, кожа сменила цвет на алый. Я старалась не смотреть на свои ладони. Потресканные из-за щелока, ледяной воды и постоянной работы, они больше не напоминали мне те, с которыми я пришла сюда. Да и сейчас это было неважно.

Я мыла тарелку за тарелкой, не торопясь. Сначала ополаскивала, потом терла, потом снова вода. Круг за кругом. Мысли пытались лезть в голову — обрывками, образами, чужими голосами, но я упрямо возвращалась к методичной работе. Вот трещинка на краю. Вот скол, который надо будет потом зашлифовать. Вот пятно, которое не смывается с первого раза. Ничего страшного. Есть и похуже.

Наверно, я делала все неправильно. Я должна была, по-хорошему, забиться в угол и плакать. Или, на худой конец, громко причитать у моря. Но я правда не знала, как показать всю ту боль, что сейчас собралась в моей душе. Я не являлась настоящей внучкой Руперта, но… Он был тем, кто встретил меня в этом мире. Я заботилась о нем. Он спасал меня. Мы были друг у друга. И пусть я не знала его так, как хотелось бы, но часть меня ушла вместе с ним.

А мир продолжал жить. Но только в доме стало пусто. Фиолетовый огонь перестал гореть, а тряпка, в которую я по ошибке бухнула магии, лежала комочком у стены на кухне. Трактир словно замолк. Даже Фиона куда-то пропала, хотя впервые за все время мне бы хотелось, чтобы она появилась рядом.

Закончив с посудой, я вернулась внутрь, затаскивая гору чистой, слегка влажной утвари. На стойке стояли подношения, что неравнодушные горожане принесли как дар для погибшего старика. Поздновато, конечно, но лучше поздно, чем никогда. Хлеб, завернутый в ткань, пара бутылок дешевого вина, мешочек с сушеными травами и ведро корнеплодов. Кто-то оставил монеты — немного, но от чистого сердца. Я аккуратно сдвинула все в сторону, чтобы не мешало. Потом разберу. Потом. Сейчас — тарелки.

Расставляя их по местам, я ощущала, как меня немного отпускает. Да, работа никогда не могла исцелить полностью, но сейчас она позволяла мне держаться на ногах.

Я поставила последнюю тарелку на полку и задержала на ней взгляд дольше, чем требовалось. Белая, с едва заметной трещинкой у края. Моя мама всегда говорила, что посуда с изъяном живет дольше — к ней относятся бережнее. Я криво усмехнулась и аккуратно придвинула ее к остальным.

В доме все еще стояла давящая тишина. Привычный скрип половиц, шепот моря, завывания ветра — я не слышала ничего. Как будто старый трактир присматривался ко мне, проверял, выдержу ли тишину без подсказок и чужого вмешательства. Дом оставил меня в одиночестве. Я провела ладонью по стойке, ощутила под пальцами знакомые неровности дерева и тихо вздохнула.

— Ничего, — сказала я в пустоту. — И не такое проходили…

Слова прозвучали глупо, почти по-детски, но я все равно их сказала. Потому что если не произнести это вслух, можно было снова утонуть в мыслях. А я больше не хотела тонуть.

Я собрала фартук, выжала его над бочкой и повесила сушиться. Протерла столы — без фанатизма, просто чтобы убрать липкие следы вчерашних поминок. Открыла окно, впуская внутрь морской воздух. Он был холодным, резким, но таким освежающим, что я непроизвольно задохнулась от потока кислорода.

Когда я наконец села на табурет за стойкой, меня сразу накрыла усталость. Но вместе с ней пришло и что-то другое. Не покой, нет. Скорее… собранность. Будто внутри меня разложили все по полочкам, пусть и временно. Порядок в доме — порядок в мыслях.

Руперт ушел. Это было фактом, от которого нельзя отмыться, как от соуса или жира в здешних условиях. Но… Завтра нужно будет думать о хлебе, о гостях, о деньгах, о долге. О Даниэле. О себе.

Я позволила себе расслабиться всего на минуту. Если бы я продолжила сидеть, то мысли бы плавно решили сами по себе заняться самобичеванием или еще хуже, начали бы унизительную процедуру саможалости. Закрыв дверь поплотнее, я рванула наверх и спустила вниз все наши скромные накопления. Нужно все проверить, посчитать и в очередной раз создать план действий. Потому что старый — сам по себе исчез вместе с Рупертом.

Я высыпала монеты на стойку и начала считать. Медленно. Вслух. Чтобы не обманывать саму себя.

— Десять… двадцать… пятьдесят… сто сорок три…

Монеты были разными — стертые, новые, с чужими гербами, с вмятинами и зазубринами. Деньги моряков, торговцев, случайных путников. Чужие истории, сложенные в одну кучку. Я перекладывала их, сортировала, считала снова, пока окончательно не поняла, что не совершила никакой ошибки.

Около трехсот элов.

Я откинулась на спинку табурета и прикрыла глаза. Хорошо. Не ноль. Уже что-то.

У меня осталось две недели, чтобы собрать долг. Собрать триста элов в этой дыре за столь короткий промежуток времени — уже подвиг для такого маленького городка. Я никогда не была сильна в лунных календарях, а время в Эле считали по лунам. По моим прикидкам у меня оставалось около четырнадцати дней до полной луны. Даже меньше, если Харроу решит прийти пораньше. А он решит.

Плюс еда. Дрова. Мука. Соль. Свечи. Починка крыши, которая делала вид, что держится из чистого упрямства, а зима близко, как говорили в моем любимом сериале. И люди. Энзо и Лоренс не жаловались, но кормить их воздухом я не собиралась.

Паника пыталась вернуться на привычное место в моем сознании, и я позволила ей вдохнуть… и не дала выдохнуть.

— Так, — сказала я вслух, постукивая пальцем по стойке. — Без истерик.

Я не гостья. Я хозяйка. А хозяйка не воет от отчаяния — она считает.

Я пробежалась глазами по кухне, отмечая, что у нас есть сейчас — не в мечтах, а по факту.

На кухне: мешок муки —