уверена, что стоит идти к Орниксам? — спросил Энзо, явно надеясь, что я скажу «нет».

Я задумалась. Слова Фионы эхом звенели в голове.

Просить. По закону. У мужчины.

У того, кто уже видел во мне не только хозяйку трактира, но и женщину, способную раздражать его одним фактом существования.

— Я пойду, — сказала я наконец. — Если Арчибальд Орникс действительно вернулся, значит, теперь у меня есть шанс. Пусть и маленький.

— И снова — в пекло, добровольно, — прошептала Фиона.

— А что мне остается? — ответила я, заметив грустный взгляд Энзо. — Сидеть и ждать, пока нас заставят уйти и сдаться?

Энзо поморщился, но кивнул.

— Мы с Лоренсом будем здесь. Если Харроу сунется, ему не поздоровится.

— Не геройствуй, — предупредила я. — Не надо делать ситуацию хуже, чем она есть на самом деле… Я пойду завтра утром, лорду нужно будет отдохнуть с дороги.

Фиона поднялась над полом, кружа, как дымок от свечи. Она благосклонно посмотрела на меня, весело сверкая глазами.

— Ах, Эл… — протянула она тихо. — Королевство, где все решают мужчины, а рулят всем женщины.

— Значит, придется напомнить им об этом, — сказала я и вернулась к готовке.

Город гудел. А шторм надвигался.

Вечер в трактире прошел слишком спокойно. Только Сара и Томас заглянули, чтобы поужинать. Все остальные же отдыхали после суматошного дня. Я нервно убиралась на кухне, время от времени замирая от ужаса. А что, если не получится? А что, если он откажет?

В очередной раз заглянув под печь, где сушилась томатная паста, я вновь попыталась успокоиться. Все пройдет хорошо. Если я смогла сделать подсушенную томатную пасту в условиях средневековья — то точно справлюсь со всем. Мой план был прост — я хотела показать заморскому торговцу свои труды. Ведь из того, что так аппетитно пахло на кухне, можно сделать томатный суп, просто добавив воды и картошки, или пить как томатный сок.

Насколько я понимала, тут не использовали продукты долгосрочного хранения, а моя идея могла облегчить жизнь многим путникам. Сухой хлеб и сушеное мясо в дороге — это хорошо, но не заменит горячий ужин или ароматную похлебку. Главное — не позволить смеси раньше времени столкнуться с влажностью, а остальное — это уже дело техники. Ах, если бы тут имелись пакеты! Или контейнеры… Или, на худой конец, дешевые стеклянные банки!

Сначала я планировала удивить Сулеймана лимонной настойкой, но решила, что это не так практично, как быстрая смесь. Томатная паста — это не только решение для путников, но и огромное подспорье для кухарок, что регулярно готовят при дворе сотни блюд. Я решила, что попрошу к весне близнецов выкопать мне пару грядок на заднем дворе, а семена помидоров потихоньку готовились к посадке, заняв место у печи. В своем мире я никогда не выращивала ничего, кроме пары кактусов на подоконнике, но тут мне предстояло освоить навыки садоводства и огорода, ведь для моей задумки лучше все выращивать самостоятельно, а не тратить драгоценные элы на сомнительный товар.

Помнится, я всегда возмущалась, почему все попаданки в первую очередь лезут ковыряться в земле? Тянет, что ли?.. А нет, учитывая экономику средневековья проще самой высадить рассаду, чем торговаться с хабалистыми крестьянами.

Я закончила с уборкой на кухне и отправилась спать. Вопрос со спальными местами так и не решился, а покушаться на кровать Руперта я не могла. Близнецы опять переехали на лавки внизу, а я разместилась на втором этаже, соорудив себе гнездо из одеял и ветоши. Да, не особо комфортно, но хотя бы тепло.

Утро выдалось пасмурным и холодным — тем самым, когда солнце светит щедро, но не греет. После ночного дождя дорожка к поместью Орниксов блестела, будто ее покрыли тонким стеклом. Воздух пах мокрой травой и солью, а я чувствовала себя школьницей, идущей к директору — с опозданием и с дрожью в коленках. Жаль, конечно, что мужчины вызвали эту самую пресловутую дрожь таким способом, но, что поделать.

С каждым шагом становилось все тише: город остался позади, шум гавани стих. Впереди — сад Орниксов, аккуратный до абсурда, где даже сорняки, казалось, знали свое место. Влажные ветви алых роз тянулись к солнцу, а где-то между ними слышались голоса.

Я остановилась. Не хотела подслушивать. Серьезно — не хотела. Но стоило услышать «трактир», как ноги приросли к земле. Я воровато огляделась и замерла у изгороди, боясь быть пойманной, но любопытство оказалось сильнее страха.

— Я запретила ему туда ходить, — говорила леди Роксана своим привычным ледяным тоном. — В этом доме хватит безумия, чтобы прибавлять еще чужое. В трактире грязь и пьянь, а то, о чем судачат в городе, — это просто безвкусица! Сумасшедший старик и какая-то девица, что живет с двумя парнишками… Прелестный пример добродетели, не правда ли?

— Ее зовут Софи, — ответил Арчибальд, и в его голосе звенела сдержанная ярость. — И если вы хоть раз заглянули бы туда, увидели бы, что там чище, чем в половине здешних домов.

— Я заглядывала, сын, — Роксана тихо фыркнула. — Чистота не стирает безумие. Руперт тронулся умом, и все это знают. Мальчику не место рядом с такими.

— Мальчику, — перебил Арчибальд, — впервые за полтора года хоть где-то было хорошо… Он смеялся, мама… — он запнулся, дыхание сбилось. — Дафна бы только порадовалась, если бы увидела.

Имя прозвучало, как порыв ветра.

Дафна.

Я знала, кто она — жена Арчибальда, мать Даниэля. Мертвая женщина, чей уход заставил маленького наследника замкнуться в собственном горе.

— Дафна, — повторила Роксана, и в этом слове была сталь. — Сколько лет ты собираешься прятаться за ее именем? Прошло уже достаточно времени, Арчибальд. Даниэль должен был справиться с горем уже давно и начать вести себя, как положено наследнику нашего рода! А он молчит, не слушает и убегает к какой-то девице! Да, он улыбается рядом с ней и…

— Мама, я дал свое разрешение, а ты запретила, — отрезал он. — Ты уверена, что стоило ставить твое слово выше моего?..

Я почти увидела, как замерла железная леди. Хоть она почти улыбнулась, когда заходила к нам, но сейчас, услышав про здоровье Руперта, изменила свое мнение. И я ее не винила. Даже понимала. Какая бабушка отпустит маленького внука туда, где царит безумие?..

— Слабость, — сказала Роксана наконец. — Ты слишком мягок.