Если это и вправду настойка, а не зелье, то мне пора молиться за печень.

Я закатила глаза, но улыбнулась. Весь дом пах сладкими цитрусами, как будто в нем наконец-то зажгли солнце. За окном Руперт дремал на солнце, близнецы таскали камни к подвалу, а Даниэль сидел рядом, держа лимонную кожуру в ладонях, как будто она светилась изнутри.

Я посмотрела на него и вдруг поняла, что именно это и есть жизнь — не подвиги, не заклинания, а вот эти тихие утренние ритуалы, где кислое превращается в сладкое.

Солнце находилось в зените, когда мы закончили с лимонами и приступили к рисованию. Я нарисовала для него пару фигурок животных, рыб и даже корабль, который стоял вчера в гавани.

— Когда придешь в следующий раз, принеси их с собой, пожалуйста, — я поправила его рубашку, что выбилась из брюк. — Ты покажешь мне, как разукрасил их, и я расскажу тебе, что означают цвета, что ты использовал.

— Ну, юный лорд, — сказал Энзо, — готовы возвращаться в свои хоромы?

Мальчик вздохнул и кивнул. Я стояла у крыльца, вытирая руки о передник, и старалась не показывать, что мне немного не по себе. Даниэль выглядел спокойным, но взгляд его все время возвращался ко мне — короткий, серьезный, как у взрослого, который хочет запомнить лицо перед дорогой.

— Не забудь про уроки, — сказала я, наклоняясь к нему. — И не убегай больше от бабушки, ведь она волнуется о тебе. Если она не показывает тебе то, как любит тебя, — это не значит, что она действительно холодна. Помни: терпение и сахар.

Он тихо усмехнулся. Я рассмеялась, хотя в груди защемило. Близнецы окружили его с двух сторон и двинулись прямо по дороге, что вела в поместье. Даниэль обернулся — не один раз, а два. Помахал рукой. Я ответила, прижимая ладонь к груди, будто этим могла удержать что-то невидимое между нами.

Дом ждал меня. На кухне пахло лимоном, сахаром и чуть горелым деревом. Я решила испечь пирог — простой, зато домашний. Но сливочного масла у меня не имелось, так что о лимонном тарте можно было забыть.

— Ладно, — сказала я сама себе. — Значит, судьба велит обойтись лимонадом.

Я выжала сок из последних лимонов, смешала воду и немного оставшегося спирта. Напиток вышел прозрачный, с легкой пеной, и пах, как солнечное утро. Налила в кувшин, попробовала — кисло, но освежающе. С элем, наверное, будет даже ничего. Я отбросила в сторону мысль о добавлении мяты, решив засушить немного.

Пока напиток остывал, я занялась уборкой. В зале стояла приятная тишина: Фиона не показывалась, тряпка тихо дремала на лавке, а Руперт спал под одеялом, словно ребенок. Только дождь за окном снова набирал силу, ровный и уверенный, будто кто-то барабанил по крыше пальцами.

Я уже собиралась подняться наверх, когда раздался стук. Неуверенный, короткий, будто гость не знал, стоит ли ему входить.

Я вытерла руки и открыла дверь.

На пороге стоял мужчина в сером плаще с капюшоном. Дождь стекал по его плечам, капли блестели в тусклом свете лампы. Он молча протянул мне свиток, перевязанный красной нитью и запечатанный знаком приказчика Мортона — восковой печатью с вензелем в виде якоря.

— Для мисс Софи, хозяйки «Бедного контрабандиста», — сказал он сухо. — По поручению приказчика Штормфорда.

Я взяла свиток, чувствуя, как холод пробирается от пергамента к пальцам.

— Спасибо, — произнесла я. — Хотите войти, обсушиться?..

— Не стоит. — Гонец чуть поклонился. — Ответа не требуется.

Он развернулся и ушел, растворяясь в серой пелене дождя.

Я закрыла дверь, опершись спиной о косяк. Печать была настоящая — тяжелая, ровная, с оттиском Мортона.

И вдруг запах лимона, такой теплый и домашний, показался мне слишком ярким — как будто дом пытался напомнить, что здесь, внутри, еще есть жизнь.

Я провела пальцем по краю свитка и тихо сказала самой себе:

— Ну что, посмотрим, что там на этот раз.

Снаружи громыхнуло, и в окнах дрогнул огонь свечей.

Глава 21. О том, что женщинам всегда приходится трудно

Я опустилась на стул, что жалобно скрипнул под мной. Свиток в руке был туго закручен и перевязан темной веревкой. Дождь за окном усилился, а ветер задул сильнее между ставнями, и с каждой его волной в доме что-то тихо скрипело — жалобно, как старый сундук, в котором спрятали слишком много ненужных вещей. Я словно оказалась в драматичной сцене фильма, где главная героиня сталкивается с чем-то, что окончательно ломает ее, и все, что ей остается, это плакать, а капли дождя должны смешиваться с ее слезами. Я хмыкнула этой мысли и вспомнила, что раньше говорила перед трудностями: «Нельзя плакать, тушь дорогая».

Я провела пальцем по печати — аккуратный вензель Мортона, где его фамилия «Крюк» тонкими узорами обвивала печатку. Воск был еще чуть теплый, как будто гонец не задерживался ни минуты. Внутри кольнуло нехорошее предчувствие. В моем мире такие письма обычно начинались словами «в связи с изменением договора» и заканчивались чем-то очень плохим. И обязательно с мелким шрифтом, на который никто не обращал внимания.

Я зажгла вторую свечу и вскрыла пергамент. Чернила блеснули под огнем, тонкие ровные строки пахли железом и солью.

«По распоряжению совета старшин Штормфорда и во исполнение указа номер девять о имущественных актах объявляется:

Господин Руперт Марлоу признан душевнобольным и неспособным к управлению ввиду состояния здоровья, подтвержденного показаниями свидетелей и заключением приказчика господина Мортона Крюка. Ожидается свидетельства от королевского приказчика.

После этого и до особого распоряжения — имущество, включая земельный надел и здание, известное под названием «Бедный контрабандист», переходит под временную опеку господина Харроу, торговца и добропорядочного жителя Штормфорда.

Контроль за исполнением и подтверждение состояния господина Руперта передаются вновь назначенному королевскому приказчику, господину Маркусу Элдену, который прибудет в Штормфорд для надзора за исполнением налоговой реформы.»

Подписи. Кривой росчерк Мортона, размашистый автограф Харроу, и — внизу — круглая печать совета старшин. Официальность. Чистота бумаги. Холодное спокойствие чернил. Ни слова о человеке. Только формулировки, будто все это касалось не старика, не дома, не нашей жизни, а какого-то товара, списанного со склада.

Я перечитала письмо еще раз. Потом второй. Где-то внутри уже поднималась волна — густая, горячая, глухая, как гнев, который нельзя ни выкрикнуть, ни выплакать.

«Признан душевнобольным»…

Они даже не удосужились проверить, жив ли