начала я тихо, — нам пришло письмо. Харроу хочет забрать трактир грязным путем, он пытается доказать всем, что ты сумасшедший…

Он повернул голову, глаза мутные, но в них мелькнула тень узнавания.

— Елена… — прошептал он, и я вздрогнула.

— Нет, я… — начала я, но он продолжал, будто не слышал.

— Елена, все правильно, — сказал он с таким облегчением, словно я только что вернулась из долгого плавания. — Все правильно ты сделала. Пусть думают, что мы все растеряли. Пусть. А наследство — оно в земле, под яблоней, где мы встретились впервые… Где вода горит... Ты умница. Мы спасли дом. Наши дети… наши… потомки найдут.

Он говорил спокойно, почти шепотом, но слова били по мне, как камешки по воде.

— Руперт, — попыталась я, — я не Елена. Я Софи. Внучка. Твоя… ну, внучка.

Он нахмурился, глядя в упор, будто пытался вспомнить, что именно я сказала. Я чувствовала, что стресс сегодняшнего дня и паника, неизвестность давят на меня все сильнее. Меня словно бросили под толщу воды и сказали: «Плыви». Только на ногах висела веревка с камнями, что тянули меня ко дну.

— Руперт, пожалуйста, вернись к нам, — я понимала, что я не справлюсь. — Я даже не из этого мира, лишь самозванка, что притворилась твоей внучкой. Руперт, ты слышишь меня?..

Он почти осмысленно посмотрел мне в глаза и улыбнулся — устало, мягко.

— Неважно, — произнес он. — Даже если и не внучка… все равно своя. Родная. Дом тебя принял. Значит, ты — наша.

Слова эти будто согрели комнату. Я почувствовала, как все сжалось внутри — горло, грудь, даже дыхание стало неровным.

— Руперт, послушай… — я развернула письмо, поднесла к свету. — Здесь написано, что Харроу теперь управляет трактиром. Что ты признан… недееспособным. Понимаешь? Нам нужно доказать, что ты все помнишь. Что ты можешь говорить. Сможешь?

Он моргнул, медленно, будто осмысливал не слова, а звуки. Потом тихо произнес:

— Море забрало память. Но не сердце. Оно все помнит. Дом твой, Софи. Береги. Если пустишь страх — все напрасно… Все, что сотворили сильные женщины, все падет…

Он снова опустился на подушки. Глаза закрылись, дыхание стало ровнее.

Я сидела рядом, слушая, как капает вода с подоконника. Где-то внизу хлопнула дверь — ветер или Энзо.

Фиона стояла у стены, молчаливая, бледная, даже привычное сияние казалось тусклым.

— Иногда старики уходят не телом, а памятью, — сказала она наконец. — Но уходят все равно.

Я не ответила. Просто наклонилась, поправила одеяло и осторожно коснулась руки Руперта. Она была сухой и легкой, почти невесомой.

— Руперт… — шепнула я. — Ладно. Пусть я не твоя внучка. Но если ты веришь — значит, буду.

Свеча трепетала, и в ее свете письмо на столике казалось уже не приговором, а просто бумажкой, которую когда-нибудь можно будет сжечь.

Эти семь дней прошли как смазанные — будто время решило не течь, а протекать сквозь меня, как вода через сито. Время явно не работало в мою пользу, ведь я просто не могла успеть ни-че-го.

Я не помнила, как наступал вечер и начиналось утро. День сливался с ночью, только дождь менялся — то нудный, то тяжелый, то мелкий, как песок.

После разговора с Рупертом во мне что-то оборвалось. Не больно — просто тихо и окончательно. Казалось, любая эмоция может разрушить хрупкое равновесие, которое я удерживала чисто по инерции. Поэтому я перестала думать. Я мыла. Я варила. Я считала.

Трактир жил и скрипел, как старый корабль, а я была на нем и матросом, и капитаном. Вечерами у нас было много гостей, но большинство из них приходили лишь убедиться в безумии владельца, а не плотно поесть. Они заказывали кружку эля и медленно цедили его, ожидая, что Руперт спустится вниз и начнет устраивать шоу. По городу ходили слухи, что Руперт окончательно потерял рассудок: он ходил голый по трактиру, кто-то говорил, что видел его у моря, когда он искал русалок, а Марта Грубирс твердила — Руперт уже давно умер, а его внучка держит его бренное тело на втором этаже и готовит из его плоти похлебки.

Я лишь кривилась и понимала, что не в моей власти остановить череду слухов. Они будут всегда, и чем больше ты пытаешься оправдаться — тем больше будут говорить. Я лишь слушала последние сплетни от Кристофера, что приходил каждый вечер и подолгу говорил со стариком. Мясник приносил нам свежие кости, что я ставила на огонь и варила для вечернего аншлага.

Близнецы возились во дворе — укрепляли стену подвала камнями, ворчали друг на друга, спорили, какой раствор лучше держит влагу. Иногда слышались вспышки смеха, иногда — глухие удары молотков.

Я носила воду, крутила тряпки, сушила белье над очагом. Даже воздух стал пахнуть работой: дым, зола, тесто, вино и кислый уксус — все смешалось в густой аромат выживания.

Вечерами я садилась за стол, пересчитывала монеты.

Десять элов, тринадцать, потом снова десять — потому что пришлось купить муку.

Монеты звенели глухо, как насмешка, и я все чаще ловила себя на том, что представляю их чернильными пятнами на белом листе: те же следы власти, только металлические. За все дни, что я находилась здесь, мы собрали всего двести одиннадцать элов. Даже не половина того, что я должна была отдать Харроу в качестве уплаты долга. Я знала, что заработок у обычного крестьянина здесь лишь тридцать, ну максимум пятьдесят элов в месяц. И если я правильно понимала — мне еще предстояло платить налог на землю в конце года, налог на ведение бизнеса в Штормфорде или, как это называли здесь, — пай короля Ричарда с доходов. Часть уйдет на выплату налогов для лорда, на содержание армии и порядка в городе, что-то — на закупку продуктов и эля… Я никогда не была сильна в бухгалтерии, но, судя по тому, что я успела заработать, — чистая прибыль трактира за месяц выходила около сорока пяти элов. Выше, чем у крестьянина, но меньше, чем у наемника.

Фиона время от времени появлялась, зависая в углу, как дым от свечи.

— Страх — лучший двигатель уборки, — сказала она однажды, когда я с упорством натирала стойку до блеска. — Ты оттираешь панику вместе с пылью.

— Пусть будет так, — ответила я. — Главное, чтобы все блестело, пока мир рушится.

— Очень по-женски, —