Я давлюсь яблоком и начинаю кашлять так, будто сейчас через рот выйдет вся моя гортань. Рейв аккуратно хлопает меня по спине.

— Это… это… — выдавливаю я, когда приступ наконец отступает. — Очень информативно. Спасибо.

— Не за что, — с лёгкой улыбкой отвечает он.

Я сверлю его взглядом и понимаю, что нахожусь в миллиметре от того, чтобы заорать ему прямо в лицо. Перевожу взгляд на Лаэра. Он, не обращая на нас ни малейшего внимания, методично режет хлеб. Куски получаются идеально ровными. Все. До одного. Да что, чёрт возьми, происходит?

Это какой-то горячечный сон человека с температурой под сорок. Я смотрю, как нож Лаэра медленно и механически скользит по буханке. Один кусок. Второй. Третий… С каждым движением злость внутри меня закипает, превращаясь в почти раскалённую лаву.

— Ты всегда так режешь? — спрашиваю я с нехилым таким наездом, заметно повышая голос.

— Как? — он даже не поднимает глаз.

— Как по линейке. Как робот. Настолько аккуратно, что аж тошно! — на последнем слове мой голос срывается.

— Аккуратность – признак уважения к процессу, — сухо отвечает Лаэр.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь взять себя в руки и загасить волну злости, настойчиво рекомендующую мне швырнуть что-нибудь ему в лицо.

— К хлебу? — сквозь зубы цежу я. — Признак уважения к резке хлеба?

— К жизни, — отвечает он, поднимая на меня глаза и добродушно улыбаясь.

Я моргаю изо всех сил, сдерживая поток нецензурной брани, рвущийся наружу.

— Ты сейчас серьёзно?

— Абсолютно.

Я перевожу взгляд на Рейва. Он едва заметно усмехается – будто вся эта ситуация кажется ему таким же цирком абсурда. Этот крошечный жест немного остужает мой гнев. Я поворачиваюсь к мальчику, который развалился на пледе и с ленцой наблюдает за происходящим.

— А ты, — изо всех сил стараюсь сделать голос дружелюбнее, — будешь есть?

— Я уже ел, — отвечает он, глядя на меня немигающим, слишком взрослым взглядом.

— Когда? — я теряюсь. Я точно видела, что он не прикасался к еде.

— Потом, — с лёгкой улыбкой говорит он.

— Это не ответ.

— Это перспектива, — пожимает он плечами и ложится на плед, умиротворённо уставившись в небо.

Я закрываю глаза и изо всех сил концентрируюсь на дыхании. Что, ради всех богов, здесь происходит? Почему люди вокруг меня ведут себя так, будто слегка – или не слегка – двинутые? Кажется, единственный нормальный человек на этом пикнике – я. Отчаянно стараюсь не потерять этот статус, устроив здесь погром. Делаю несколько глубоких вдохов, загоняя злость куда-то очень далеко.

Когда я открываю глаза, солнце стоит чуть ниже. Хотя я уверена: только что оно было прямо над головой.

— Ладно, — говорю я, собираясь. — Кто-нибудь ещё заметил, что всё вокруг странное? Даже время ведёт себя ненормально.

— Нет, — мгновенно отвечает Лаэр.

— Да, — одновременно с ним говорит Рейв.

Мы смотрим друг на друга.

— Что именно ты заметил? — спрашиваю я.

— Оно не идёт, — спокойно отвечает Рейв. — Оно повторяется.

— Глупости, — отрезает Лаэр. — Ты просто устала.

— Я вижу одну и ту же птицу уже третий раз, — добавляет Рейв. — Она летает по одному и тому же маршруту. Снова и снова.

Я поднимаю голову. Птичка действительно пролетает над нами. Я уверена, что уже слышала этот щебет совсем недавно. Замираю, не отрывая взгляда от неба.

— Это совпадение, — говорю я, и собственный голос звучит неуверенно.

— Конечно, — бодро соглашается Ламертин. — Как и то, что ты уже четвёртый раз кладёшь булочку на одну и ту же тарелку.

Я медленно опускаю голову и смотрю на свою руку. На тарелку. Булочки лежат аккуратной горкой. Не помню, как клала ни одну из них. Возникает отчётливое ощущение, что сама реальность надо мной глумится.

— Ламертин… — медленно говорю я. — А ты вообще ешь?

— Нет, — радостно отвечает он, переворачиваясь на живот. — Но мне нравится смотреть.

— На что?

— Как ты стараешься вести себя нормально, — фыркает он.

Я растерянно перевожу взгляд на Лаэра и вдруг понимаю, что не могу вспомнить, как он выглядит, когда не сидит здесь. Не на пикнике. Не с ножом в руках. Не с этим выражением лица.

— Ты всегда такой? — тихо спрашиваю я. — Тебя вообще не волнует то, что происходит? Почему ты так спокоен?

— Элира… — он хмурится.

— Нет, правда. — Я поднимаюсь. Плед подо мной на секунду… проваливается, будто под ним ничего нет. — Скажи хоть что-нибудь не идеально правильное.

— Я не понимаю, что ты…

— Соври, — перебиваю я. — Просто соври.

Он открывает рот. И не говорит ничего. Ни звука. Я вижу, как его губы двигаются, но по ушам бьёт оглушительная тишина. Кажется, я больше не слышу ни пения птиц, ни шелеста листьев. Ничего. Я резко оборачиваюсь, чувствуя, как к горлу подступает паника.

— Рейв.

— Я здесь, — отвечает он сразу. Слишком быстро. Почти одновременно с моим голосом.

— Скажи мне… — я запинаюсь. — Скажи мне что-нибудь неправильное.

Он усмехается.

— Ты мне нравишься не по правилам.

Мир вокруг дёргается рябью. Не образно – физически. Деревья вытягиваются, как отражение в кривом стекле. Птица в небе замирает и рассыпается на чёрные точки. Я вдыхаю – воздух обжигает лёгкие холодом.

— Это не пикник, — говорю я вслух. — Это… ловушка.

Ламертин медленно встаёт.

— Умница, — говорит он почти вежливо, с интонациями, совершенно неуместными для ребёнка. — А теперь посмотри под плед.

Я заторможено наклоняюсь и приподнимаю край пледа. Трава под ним исчезла. Там сухая, растрескавшаяся земля. И кости. Выбеленные временем, отполированные ветрами, впаянные в почву. Я отшатываюсь и падаю назад, но продолжаю отползать, не в силах остановить тело и панику, полностью вышедшую из-под контроля.

— Хватит! — кричу я в отчаянии. — Мне это не нравится!

— Элира, — Лаэр снова обретает голос, но теперь он звучит абсолютно механически. — Не надо…

— Ты не мой муж! — кричу я ему в лицо, чувствуя, как по щекам текут слёзы. — Я даже не знаю, был ли он у меня когда-нибудь!

Он вздрагивает. Его лицо идёт трещинами, как разбитая фарфоровая чашка.

— А ты,