что я могу сделать, чтобы успокоить ее. Я знаю, что она рядом, даже если ее не было рядом для Джареда.

Мы молчим, я вытираю еще несколько тарелок и убираю их, чувствуя ее внимание на себе.

Смотрю на нее, вижу, что она слегка приоткрыла рот, будто хочет сказать больше.

– Что? – спрашиваю я.

Она, кажется, на мгновение задерживает дыхание, наконец качая головой.

– Ты сможешь освободиться в субботу после двух? На весь остаток дня?

– Зачем?

– Мэдок и Фэллон приглашают всех. – Она забирает у меня еще тарелки, складывая на полку. – У Лукаса рейс поздно вечером. Они устроят пикник, фейерверки…

Я выключаю раковину, не слыша, как стекает вода, из–за стука сердца в ушах.

Он едва задержался.

Как только он продаст дом, у него не будет причин возвращаться. Никогда.

Я проглатываю ком в горле.

– Я постараюсь.

Если он уезжает, то, наверное, я не хочу его видеть. В чем смысл? Отдавать ему целый вечер, когда он никогда больше не уделит нам и пяти минут?

Мама проходит мимо, направляясь к выходу, но останавливается и поворачивается в мою сторону.

– Я не пытаюсь переусердствовать, – уточняет она, будто прочитав мои мысли.

Я смотрю на нее, серьезное выражение ее лица говорит мне, что она осознает тот груз, который все еще несут ее сыновья.

Она грустно хмурится.

– Я просто хочу увидеть, как ты веселишься.

Я встряхиваю полотенце, сжимая челюсть.

– Я веселюсь. – Я улыбаюсь ей. – Мне все нравится. Обещаю.

Она молчит, но не двигается, а я заканчиваю складывать посуду на полки.

– Ты просто всегда такая занятая, – говорит она мне. – Учеба и кружки в школе. Окончила колледж на год раньше, кулинарные курсы в свободное время, эта пекарня летом… Такое чувство, будто ты всегда спешила стать если не тридцатилетней, то кем–то в этом роде.

Мир передо мной расплывается.

Она не ошибается. Я просто надеялась, что никто не заметит. Или если заметят, то скажут, что я «целеустремленная» или «трудоголик». Но правда в том, что мне никогда не нравилось учиться в колледже. Я была рада его закончить. Мне никогда не хотелось ехать на весенние каникулы с друзьями. Были способы потратить это время с большей пользой.

Я всегда мчалась к финишу.

Чтобы повзрослеть.

Я снова поворачиваюсь к раковине, ополаскивая пену, прежде чем она успевает заметить, как у меня дрожит подбородок.

Кажется, мне весело. Наконец–то я закончила. Я доучилась и открыла свое дело. Теперь я готова к…

Не знаю. Чего я теперь хочу?

Своей собственной жизни. Не жизни вдали от семьи, а той, где я ведущая. Где я сама принимаю решения, где у меня есть личное пространство, и я не чувствую, что вечно за кем–то следую.

Она не давит, просто касается рукой моей щеки.

– Я люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю.

Но я не смотрю на нее, потому что не хочу, чтобы она видела мое лицо. Через мгновение ее уже нет.

Я давно смирилась с тем, что моя мама – самый умный человек из всех, кого я встречала. В смысле житейской мудрости. Умнее, чем мой отец, Мэдок, Джаред или даже Джекс, потому что моя мама совершила почти все ошибки, какие только можно. Когда она говорит, это исходит из опыта. Не из злости, не из власти, не из травмы.

Упаковав брауни для Мэйс, я ставлю их на стол и отношу оставшиеся на витрину. Складываю их в коробку, но меня останавливает покупатель.

– Можно я их куплю? – спрашивает он. – Выглядят отлично.

– Конечно.

Упаковываю то, что осталось, и выставляю на прилавок, а потом поднимаю глаза и вижу Аро и Дилан через окно. Они стоят прямо снаружи, рядом с одним из столиков на тротуаре.

Они машут мне через стекло, Дилан – обеими руками.

Какого черта они делают? Я быстро машу в ответ, возвращая внимание к покупателю и парню, который пришел с ним.

– Вам что–нибудь нужно? – спрашиваю я второго джентльмена, пока он изучает ассортимент.

Аро передает Дилан стопку больших белых листов картона. Она поднимает их, чтобы я увидела через окно.

«Я на тебя злюсь», – написано там.

Злится? Я оглядываюсь на покупателей в магазине, проверяя, замечают ли они ее.

– Я бы с удовольствием что–нибудь купил, – со вздохом отвечает молодой человек. – Есть что–нибудь для диабетиков?

А?

Я поворачиваюсь обратно к покупателям. Ах да. Улыбаюсь парню, замечая, как Дилан перекидывает плакат через плечо, отпуская его на тротуар.

«Угадай, кого мы сегодня видели в лагере «Блэкхок»?» – гласит следующий плакат.

Сердце колотится. Аро хватает стопку и переходит к следующему плакату.

«О Боже мой…» – написано там.

Затем она обмахивается.

У меня внутри все переворачивается. Лукас.

Покупатели стоят в очереди, и я нервно смеюсь, опуская глаза.

– Э–э… как насчет… блондинки с шоколадной крошкой? – спрашиваю я.

Продвигаясь вдоль витрины, я беру квадрат пергаментной бумаги и тянусь к полке. Поднимаю глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как Дилан выхватывает плакаты обратно.

«Джекс сказал, ты видела его прошлой ночью». Она отпускает этот плакат. «И не написала мне?»

Они с Аро обе всплескивают руками, на их лицах читается раздражение.

Отлично.

Я протягиваю блондинку через прилавок мужчине.

– На сто процентов без рафинированного сахара.

Парень забирает десерт.

– Серьезно?

Я киваю, как карикатура, скорее пытаясь скрыть, как я отвлеклась на то, что девчонки вытворяют снаружи.

– Подслащена финиками, – объясняю я.

«Я встречу тебя в спортзале сегодня вечером», – объявляет Дилан.

Она показывает еще один плакат.

«В восемь вечера».

Пульс на моей шее бьется в такт с сердцем.

Парень откусывает кусочек, замирает, а затем издает удовлетворенный стон.

– Черт возьми.

Аро меня прикрывает.

Я смотрю на Аро и вижу, что она ухмыляется. И шевелит бровями. Она никогда так не делает. О боже. Что они задумали?

– А что–нибудь еще с натуральным подсластителем есть? – спрашивает покупатель.

Я смотрю на него, сглатываю, потом перевожу взгляд на Дилан и Аро.

Дилан одаривает меня своей самой широкой и лучезарной улыбкой.

«Он не уедет в субботу, потому что ты заставишь его захотеть остаться!»

Я облизываю губы.

«Знаешь как?»

И затем, прямо там, на Хай–стрит, на тротуаре перед моей чертовой пекарней, они с Аро