формы для пиццы с тестом. Обычно я предпочитаю как можно больше времени проводить на кухне, потому что летом постоянно заходят бывшие одноклассники, которые хотят поболтать, когда я занята. Или мой отец, который всегда подмигивает мне, когда настаивает на том, чтобы заплатить за кофе, будто это мой лимонадный киоск.

Он просто пытается меня поддержать. Но вся моя семья заставляет меня нервничать.

Мои братья заходят только чтобы проверить, все ли в порядке, чтобы убедиться, что никто меня не достает, и узнать, подвезут ли меня домой. А их жены боятся заказывать торты на день рождения, думая, что пользуются своим родством, чтобы получить заказ в последнюю минуту. Неужели они не понимают? Я хочу, чтобы они все полагались на меня. Чтобы я угощала их кофе, тортом или пончиками. Приятно, когда в тебе нуждаются и относятся к тебе как к взрослому, у которого есть что предложить.

Единственные члены семьи, с которых мне, пожалуй, хотелось бы брать плату за их угощения, – это мои племянники и племянницы. Они берут еду, потому что думают, что у меня кишка тонка их остановить. Это другое.

Однако сегодня я постоянно борюсь с желанием выйти из кухни и вернуться в зал. Время от времени я слышу мужской голос, и у меня учащается пульс, или же я не могу удержаться и выглядываю в окно в надежде, что мимо пройдет Лукас.

Было трудно сосредоточиться.

Где он сейчас? Что делает?

Но он не появлялся. По крайней мере, насколько мне известно.

Было странно оказаться с ним наедине этим утром. Я боялась, что он заметит, как я краснею, или что я едва могу дышать каждый раз, когда он на меня смотрит. Какой я ему показалась? Я все прокручиваю в голове свои слова, думая о том, что нужно было сказать иначе.

Девушка, Коди, молча работает, загружая одну за другой тарелки с грязной посудой, наводя порядок на полках и обходя все вокруг с веником и совком. Она даже пополняет запасы салфеток, сама находя их в кладовой, и пододвигает стулья, когда видит их не на своем месте. Я не слышала, чтобы она сказала больше одного слова, но знаю, что она может. Одна девушка откинулась на стуле к настенному зеркалу, и не знаю, что Коди ей сказала, но та остановилась и поставила стул на все четыре ножки. Должно быть, в Уэстоне такое же суеверие. Мы здесь не прислоняемся к зеркалам.

Не знаю, почему. Что–то вроде того, что это дверные проемы или какая–то другая сверхъестественная чепуха. Хоук знает. Он изучает все городские легенды. Есть еще одна, общая для Уэстона и Шелбурн–Фоллз. Плата за проезд. Нужно бросить монетку – подношение – через мост между нашими городами. Я тоже не знаю, откуда пошла эта традиция.

Есть и другие, но меня они никогда не касались. Я откидывалась к зеркалам и переходила мосты без платы, и, может, за мной там и сям следовала машина с выключенными фарами… Просто приятно думать, что это не правда.

Ну, может, и не приятно.

Утешительно. Нам нужны наши традиции. Они дают надежду на то, что в мире еще остались тайны.

Но ее нет. Поэтому у нас есть книги. И фильмы, и театр, и видеоигры, чтобы сбежать. Многие люди в наших двух городах любят такие отвлечения.

Как гонки. Они катаются по кругу, и никуда не доезжают. В чем смысл? Я просто хочу двигаться вперед.

Запах пиццы наполняет магазин, и я открываю входную дверь, чтобы впустить свежий воздух. Забирая еще два пустых подноса с витрины, я снова бросаю взгляд на зеркало, улыбаясь при мысли о том, чтобы как–нибудь ночью испытать судьбу и посмотреть, как долго я смогу откидываться, пока не испугаюсь и не убегу. Может, я немного и верю в это.

Проходя через дверь на кухню, я слышу звон посуды и оборачиваюсь. Мама стоит у раковины в одном из моих фартуков.

– Мам, что ты делаешь? – Я бросаю пустые подносы на рабочий стол.

Мама стоит, опустив руки в воду для мытья посуды, потому что считает, что так быстрее, чем мыть в посудомоечной машине, и так тратится меньше воды. Но это не так. Я знаю, что делаю.

– А как еще я смогу тебя увидеть? – она смотрит на меня, берет шланг от смесителя и моет одну тарелку за другой. – Ты приходишь домой после ужина – иногда даже после того, как я ложусь спать, – а потом уходишь до того, как я просыпаюсь.

Я подхожу к ней и закрываю кран. Заправляю прядь ее темно–каштановых волос в заколку, которой она собрала остальные.

– Я войду в ритм. – Протягиваю ей сухое полотенце для рук. – Дела пойдут на спад.

– Когда? – огрызается она. – В январе?

Я замолкаю и тут же вижу, как она вздрагивает. Она знает, что последнее, что может помочь, – это намек на то, что я ее разочаровала. Я просто буду думать, что мне нужно работать еще усерднее.

Наконец, она улыбается, медленно моргая в знак извинения, и меня почти раздражает, как быстро она может переключаться. Но к тому времени, как она стала Кэтрин Карутерс, она уже знала, как управляться с моим отцом, тремя сыновьями–подростками и зависимостью. Я почти жалею, что у меня не было более неопытных родителей, но к моему появлению они уже знали все трюки. Они были дома каждый вечер к ужину и пекли блины по воскресеньям. И пока они забирали у меня телефон на ночь, чтобы заставить высыпаться, они делали вид, что не знают о планшете и ноутбуке.

Она берет тарелку и вытирает ее полотенцем.

– Ты жалуешься, что людям нравится моя пекарня? – спрашиваю я, но не жду ответа. – Я занята. Это хорошо.

Да, я занята больше, чем хотелось бы, и я бы с удовольствием нашла время на личную жизнь – и сон – но я справляюсь. Мы знали, что на это уйдет время.

– Это хорошо, – говорит она. – Я так тобой горжусь.

– Я могу справиться сама. – Я мягко забираю у нее полотенце, и сама вытираю посуду. – У меня есть персонал.

Она опускает взгляд, ее теплые глаза полны беспокойства и невысказанных слов. Вещей, из–за которых она до сих пор чувствует вину перед моим братом.

– Я знаю, что ты рядом, если ты мне понадобишься, – говорю я ей.

Это лучшее,