— Плохие дни как раз и приводят сюда, — она кивает бармену. — Джин с тоником, пожалуйста.

Ныряет в сумочку, чтобы что-то достать. Наши бедра соприкасаются.

— Результаты анализов будут завтра, — говорит она, будто между прочим. — Наверняка они поднимут вам настроение.

— Вряд ли. Я и так знаю, что дело не во мне.

Нет, однозначно, на трезвую голову мне с этим сейчас не справиться. Махом опорожняю стакан и велю повторить. В желудке растекается приятное тепло. То ли с непривычки, то ли от голода хмелею быстро.

— Выходит, проблемы все же у вашей жены?

И нет, я не сразу ей свои беды выгрузил. На тот вопрос я промолчал. Но по мере того, как повышался градус, все сильней закипали эмоции. Ну и в какой-то момент им просто понадобился чертов выход. Слово за слово…

В общем, хрен его знает, как я в ту ночь оказался в ее квартире.

Глава 10

Дана

Находясь между сном и бодрствованием, не сразу понимаю, что телефон действительно звонит. Вскакиваю. Голова кружится. Ни капли не сомневаясь, что это Герман, хватаю трубку. Но звонит вовсе не он, а мамина соседка, которой я перед отъездом на всякий случай оставила номер.

— Мне очень жаль, Дана. Но ты сама понимаешь, это был лишь вопрос времени.

— Да, — ошалело шепчу я в трубку, пытаясь как-то осознать, что моей матери больше нет.

— Возиться в морге с ней долго не будут. Им оно на кой? Я пройдусь по соседям, какую-то копеечку соберу, но…

— Деньги не проблема, — хриплю.

Соседка еще что-то говорит. Но ее слова проходят мимо, скользя по поверхности сознания, и совершенно не проникают вглубь. Умерла — это же про кого-то другого? Про стариков там или…

— Мы не знаем, сколько она так пролежала. Может, день, может, два… Вызвали скорую, но что толку?

Я слушаю, киваю, вспоминаю, что мать вообще-то терпеть не могла врачей. И «всю эту суету», как она ее называла.

— Так тебя ждать? Или нет? Билеты, поди, дорогущие…

Растираю переносицу. Лидия Петровна права. Наверное, это было ожидаемо. Так почему я оказалась совсем к тому не готовой? Сажусь. И опять встаю. В теле появляется странная ватная тяжесть. На том конце связи от меня ждут каких-то распоряжений, а я вообще не могу собраться.

— Да, конечно. Кхм… Прилечу первым же рейсом. Что еще? Я по этому номеру могу скинуть деньги на расходы? Да? Отлично. И спасибо вам, что вообще этим занимаетесь.

— Ну, что ты, Даночка! Все же мы под богом ходим. Уж как не любили мы Ирку за пьянки, а жалко бабу, как ни крути… Молодая же совсем. Тебе это сколько?

— Двадцать пять.

— Ей, значит, немного за сорок. Ужасно, говорю же.

Прощаемся, потому что говорить больше не о чем. Первым делом перевожу Лидии Петровне деньги с припиской «на похороны». Тупо на нее пялюсь. Тру глаза, трясу головой в нелепой надежде, что это — кошмарный сон. Но нет, где там?

Надо позвонить Герману! Он точно знает, что делать. Пальцы сами находят его номер. Гудки идут один за другим. Но он не берет.

Я пробую еще раз до него дозвониться. И еще. Телефон, будто издеваясь, продолжает гудеть. В душе поднимается бессильная злость. Конечно. Так всегда, когда он нужен — хрен до него дозвонишься. Да, я понимаю, у него такая работа. На высоте, на которой Герман летает, связи, конечно, нет. Да и в целом там не до разговоров. В глубине души я даже, наверное, понимаю, что неправа. Но это понимание сейчас не имеет никакого значения.

Меня накрывает злость. Глухая, вязкая, почти истеричная. Ну какого черта опять?! Почему именно сегодня? Если бы он был рядом — как бы легче было это все пережить! Как минимум я бы знала, что делать, а не теряла впустую время, прокрастинируя, вот как сейчас.

Отбрасываю телефон на стол. Руки дрожат, тело трясется. Пытаюсь успокоиться. Ладно. Хорошо. Значит, сама. Может, так даже лучше. Пора привыкать самой, так?!

Для начала надо сообщить Димке. Но как? У них ограниченный доступ к телефонам после отбоя. Делать нечего. Надо ехать. А с Дашкой как быть? Будить? Впрочем, ей-то что до моих бед? Пусть спит.

Быстро собираюсь, вызываю такси. А уже в нем, по дороге к училищу, покупаю нам с братом билеты. Кампус спит. Приходится потрудиться, чтобы добудиться караульного. Тоже мне вояки.

Димка ждет меня, меряя шагами коридор.

— Что случилось?

Я рассказываю, как в детстве прижав брата к себе.

— А я тут при чем? — нахохливается этот придурок.

— Дим, ну это же все-таки наша мать.

— Не смеши! И кстати, ты почему одна, где батя?

— Занят он. Как всегда… Давай, Дим, собирайся… У нас скоро самолет.

Дима округляет глаза. Сводит брови и, упрямо набычившись, заявляет, что никуда не поедет. Что он ее ненавидит. Что она испортила ему жизнь. Что он в связи с ее кончиной вообще ничего не чувствует. Даже жалости.

И самое смешное, что мне нечего ему возразить. Часть меня его даже понимает. У меня тоже довольно сложные чувства по отношению к матери. Слишком много у меня к ней претензий. Ведь у меня ни детства нормального не было, ни дома… Не зря же я сбежала. И родительских прав ее лишила не зря. Но почему-то, когда я ехала в том такси, вспоминалась не вся эта жесть… А то, как она однажды принесла мне пирог, когда я болела. Как гладила по голове, неловко, будто не зная, имеет ли право. Как смеялась, когда у меня что-то получалось. И как в первом классе мы отметили мою первую двойку покупкой мороженого.

— Дим, — говорю я тихо. — Ты потом, когда повзрослеешь, не простишь себя, если сейчас не поедешь.

Он, конечно, спорит. Злится. Замыкается. А я упрямо доказываю, что это тот гештальт, который нужно непременно закрыть, раз я один черт уже потратила деньги на билеты. Кстати, невозвратные. Как это ни горько, именно этот аргумент перевешивает чашу весов в мою пользу. Димка нехотя соглашается. Мы задерживаемся лишь для того, чтобы написать заявление на имя директора о том, что забираю Димку с такого-то по такое-то. Вторую дату, следуя подсказке прапора, не ставлю. Бог его знает, до какого числа