Файб паркуется у небольшого ангара, такого скромного, почти игрушечного относительного того, с чем в моей голове ассоциируется авиация. Белый фюзеляж, тонкие крылья, винт, который кажется слишком хрупким, чтобы поднять даже этот махонький самолетик.

Запрокидываю голову и смеюсь.

— Что?

— Я почему-то представляла, что ты сейчас выкатишь истребитель…

— Ага, — хмыкает Герман. — И меня тут же повяжут. Даже я не настолько сумасшедший.

Он открывает дверцу, помогает мне забраться внутрь. Кабина тесная, не развернуться. В этом замкнутом пространстве воздух ощущается сразу. Здесь вообще нет ощущения, что тебя хоть что-то защищает от неба.

— Не страшно?

— С тобой? Нет!

— Вот и правильно. Я хорошенько потренировался, прежде чем звать тебя на свиданку, — ошарашивает муж, пристёгивая ремни. — Чего смотришь? Я серьезно. Это же совсем другая в управлении машина.

Господи, я сейчас заплачу! Он сделал это ради меня!

Мы выруливаем. Винт крутится… Самолёт дрожит, как живой, и у меня внутри что-то боязливо сжимается.

Вжух! И мы отрываемся от земли. Я невольно вцепляюсь в край сиденья.

— Дыши, — спокойно говорит Герман. — Всё хорошо.

И правда, хорошо. Земля медленно отдаляется. От восторга перехватывает дыхание.

— Боже… — выдыхаю я и вдруг начинаю смеяться. — Какой кайф!

Герман улыбается. Я это чувствую.

— А так?

Он делает лёгкий вираж. Очень аккуратно, но так, что внутри у меня всё переворачивается. Я чувствую, как тело реагирует раньше мысли, как живот поднимается куда-то под рёбра, а сердце ухает вниз.

— Ты что делаешь?! — визжу я сквозь смех.

— Рисуюсь.

Файб делает ещё один манёвр. Самолёт слушается его, будто они одно целое. Я смеюсь. Задираю руки, насколько позволяет кабина. Визжу. Потому что он, кажется, исполняет мертвую петлю. Герман вторит мне раскатистым грудным смехом.

— Ты счастлив? — спрашиваю я, не надеясь перекричать шум, но он отвечает:

— Очень.

И снова меня прошибает на слезу. Кошмар.

Когда мы садимся, ноги у меня немного дрожат от переизбытка чувств. Я выхожу из самолёта и обнимаю Германа, не стесняясь никого вокруг.

— Это было… — я ищу слово. — Это было лучше, чем я могла придумать.

— Есть еще кое-что… Посмотри.

Я задираю голову вверх и вижу такой же, как наш, самолетик, за которым развевается огромный баннер «Дана, я люблю тебя!».

— Ну, как тебе такое признание? Угодил?

— Да! — рыдаю. — Я в полном восторге.

— Тогда не плачь!

— Это сложно! Я так счастлива, что, кажется, никогда уж счастливее не буду.

— Ну, погоди. Я тебе еще бейбика сделаю, и тогда…

— Уже сделал! — смеюсь сквозь слезы. Лицо Файба нужно видеть! — Чего смотришь? У меня для тебя тоже сюрприз… Вот, — развожу руками. — Пять недель уже. Что скажешь?

Герман замирает. Прижимает меня к себе и, внимательно глядя в глаза, тихо замечает:

— Скажу, что я рад.

— И все?

— Я тебя люблю.

— Уже лучше.

Файб хмыкает и обнимает так сильно, что у меня начинают трещать кости.

— Очень люблю. Очень-очень. Ты мое всё. Вы… Я самый счастливый сукин сын на планете.

Конец