class="p1">— Корзина для белья. Ух ты. Очень красивая… И тоже отлично впишется.

— Я тогда отнесу в ванную?

— Ага, давай. А я соберу мусор.

— Картон мы потом сдадим. Я нашел место, где принимают.

Растерянно гляжу мужу вслед. Спросите, что не так на этот раз? А то, что когда однажды я попыталась его привлечь к сортировке, Герман меня натурально высмеял. А на следующий день разбудил в пять утра, чтобы я полюбовалась, как мусоровоз преспокойно ссыпает в кучу все, что жители так старательно перебирали и разносили по разным контейнерам. Не знаю, на кого я сильнее тогда разозлилась — на мужа или коммунальщиков. Но с тех пор я напрочь остыла к экологической повестке. А сейчас… Сейчас я даже не знаю, что думать. В носу предательски щиплет от слез. А уже слезы… Обжигающе горячие слезы топят сковавшие сердце льды. Я… таю? Он все же добился своего, да?

Господи. Касаюсь горящих щек. Такая мелочь, Дан, такая, мать его, мелочь! И в то же время — такой огромный шаг.

Слышу, как муж возвращается из ванной. Бегу навстречу. И замираю, как кролик перед удавом, когда вижу зажатую между его крупных пальцев упаковку противозачаточных.

Глава 9

Герман

Корзина оказывается легче, чем я ожидал. Плетёная, добротная, вполне практичная вещь. Хорошо. А то ж Зимка, вон, как беспокоится, что интерьер не по мне. Улыбаясь, как Иван-дурак, захожу в ванную, приставляю корзину к одной стене, к другой, прикидываю, как лучше. И, в конце концов, решаю, что логичнее ее просто задвинуть в угол. Отхожу на шаг, примеряюсь, будет ли мешать. Нет, нормально. Отлично вписалась. Дом постепенно начинает обретать вид обжитого. Я раньше не понимал, как важны такие мелочи, а теперь своими глазами вижу.

Открываю тумбу под раковиной, чтобы полюбоваться этой «обжитостью». Внутри аккуратно разложены какие-то Зимкины кремы, пузырёчки и баночки. От нечего делать подношу к носу один из флакончиков и неосторожно смахиваю с полки аптечку. Среди кучи выпавших блистеров внимание привлекает нераспечатанная коробочка. Не знаю, зачем я принимаюсь подробно ее изучать. Наверное, чуйка срабатывает. Секунды две просто смотрю, надеясь, что это ошибка. В нашем доме нет места противозачаточным. Так? Но очень скоро я понимаю, что никакой ошибки здесь нет. И слава богу, у меня все в порядке с вестибуляркой, потому что ощущение — будто я в штопоре пикирую вниз с такой скоростью, что даже привычный к перегрузкам организм не справляется.

Я медленно выдыхаю. Голова пустая. Абсолютно. Я весь пустой.

Противозачаточные.

Зачем-то еще раз пробегаюсь глазами по названию. Потом ещё. Надеясь, что буквы сложатся в любое другое слово. Но хрен там. Не складываются! Ни буквы, ни наши с Зимой отношения.

В голове взвиваются обрывки фраз. Куски разговоров.

«Да, конечно. Еще попробуем».

«Нет, не получилось. Попытаемся в другой раз».

«У меня месячные. Да… Опять мимо».

«Да, снова ничего. Ты можешь не давить на больное?!»

Зачем… Мне бы понять… На хрена?! И как долго она меня за нос водит? С самого начала? Или… С тех пор, как вбила себе в голову, что нам, видите ли, не по пути?

Я сминаю коробку, радуясь, что под руку попал картон, а не ее хрупкая шея.

В ушах шумит так, что никакие другие звуки не в силах пробиться сквозь этот шум. Моя реальность — кривое зеркало. Перекошенная. Неправильная. Я думал, что дело во мне. А Дана все это время втихую тупо жрала таблетки.

Я опускаюсь на край ванны, чувствуя, что ноги меня не держат. Внушаю себе, что, наверное, у нее для этого был какой-то мотив. Потому что в противном случае вряд ли я смогу это вынести. Впрочем, убеждения тоже действуют так себе… В груди жжёт. Я вспоминаю клинику. Баночку. Унижение. Но главное, страх… Да, дикий страх, что я не смогу ей дать того, что она так хочет!

А она… Она просто, блядь такая, и не хотела!

Стряхиваю с лица морок. Пальцы дрожат. Злюсь на себя еще и за это. Ненавижу, когда теряю контроль над телом. В моей профессии — это путь в один конец. Но сейчас, как ни стараюсь, тело продолжает жить какой-то своей жизнью.

Поднимаю взгляд к зеркалу, из которого на меня смотрит мужчина лет сорока. Собранный. Сильный. Уверенный. Форменный идиот.

Охваченный яростью, вываливаюсь из ванной. У меня нет четкого плана, что делать, одно понятно — это нельзя оставить как есть.

Захожу в гостиную, она шагает мне навстречу, радостно улыбаясь. Но стоит увидеть злосчастную упаковку, куда только эта улыбка девается! И это такой говорящий жест. Такой, сука, говорящий, что можно не требовать больше никаких объяснений. Однако я на кой-то черт все же спрашиваю:

— Объяснишься?

— Гер…

— Это не то, что я подумал? — хриплю, облизав высохшие в порох губы.

— То! Но…

Я машинально шагаю к ней. Двигаюсь неосознанно, не ставя перед собой цели ее запугать. Но она какого-то хрена пугается! Ее губы начинают дрожать, красивые, но такие, сука, лживые глаза наполняются наверняка лживыми же слезами. У меня только один вопрос:

— Зачем? Так… Исподтишка… Не по-человечески…

— Господи, Гер, перестань! Ты так говоришь, будто реально хотел ребенка! А я же понимаю, что вовсе не это тобой двигало! — переходит в наступление Дана.

— Верно, — заправляю белесую прядку за ушко. Пальцы все так же дрожат. — Ребенка хотела ты. А я привык давать своей женщине все, что она хочет. Ведь так?

Вместо ответа Зима начинает тихонько всхлипывать. Меня же от ее слез еще больше ведет. Ведь какого черта, а?! Какого, мать его, черта? Я же все для нее. Я реально… Все на свете для этой глупой бабы. А она?!

Убью, на хрен. Придушу своими руками.

— Ну, что же ты молчишь? Говори… Этому же есть какое-то объяснение?! В твоей тупой башке есть?!

Меня срывает, но я уже себя и не торможу. За всю нашу жизнь я ей слова плохого не сказал. Ни разу! И вот какое отношение заслужил, да?

— Это больно! — кричит Дана в ответ и что есть силы толкает меня в грудь. Сил у нее — как у воробья. Я остаюсь неподвижным, а вот вспыхнувшая между нами искра делает свое дело. В абсолютном бессилии я набрасываюсь на ее губы. Это сложно назвать поцелуем. Скорее… Я ее жру, настойчиво оттесняя к спальне. Мне