119 однокурсников Франко по Толедской военной академии, доживших до этого времени, оказали ему знаки уважения, соответствующие его нынешнему величию. Ягуэ в качестве церемониймейстера, командовал двумя ротами, составленными из бывших курсантов, ныне выросших в званиях, во главе с генералами Камило Алонсо Вегой и Эдуардо Сайнсом де Буруагой. Ничто в атмосфере церемонии не напоминало о встрече старых товарищей. Помпезная обстановка располагала лишь к лести. Вся встреча была задумана в память о славных военных делах франкистов и силе войскового единства. Франко театрально появился из главного входа в Алкасар, обошел строй двух рот, посетил богослужение и принял от Ягуэ медаль, специально отчеканенную по этому случаю[2202].

Скоро стало понятно, почему возникла необходимость в том, чтобы военные публично продемонстрировали незыблемую верность Франко. Через десять дней после церемонии двадцать семь высоких депутатов (procuradores) франкистских кортесов, среди которых были герцог де Альба, Антонио Гойкоэчеа, бывшие министры Аларкон де Ластра и Валентин Галарса, генерал Понте, написали обращение к Франко. Составленное в почтительной форме, оно было взрывоопасным, ибо призывало каудильо решить конституционный вопрос и восстановить традиционную испанскую католическую монархию еще до победы Союзников в войне. Обращение подписали представители всего франкистского спектра – банкиры, военные, монархисты и даже фалангисты. На этот вызов каудильо отреагировал моментально. Еще до опубликования манифеста он приказал арестовать маркиза де ла Элиседа, собиравшего подписи. Когда манифест был опубликован, выяснилось, как мало Франко был заинтересован в им же провозглашенной необходимости столкновения мнений (contraste de pareceres). Всех подписавших манифест он немедленно лишил мест в кортесах, а пятерых, входивших в Национальный совет Фаланги, вывел и оттуда[2203]. Тогда же каудильо начал усиленно обхаживать генералов, тратя много времени на каждого из них. В частности, ему стоило больших усилий добиться расположения генерала Оргаса, Верховного комиссара в Марокко. Хордана писал, что «приручение [Оргаса] было крупным достижением генералиссимуса»[2204].

Перед появлением манифеста группы «Депутатов» заметно смягчилось отношение к Союзникам. Не ведавший о существовании испано-германского протокола о поставках немецких вооружений, американский посол испытал удовлетворение, когда правительство Франко обратилось к Союзникам за оружием, лживо мотивируя это необходимостью противостоять давлению Германии, которая хочет навязать Испании свое оружие в обмен на испанское сырье. На самом деле Германия не оказывала давления на Испанию и не навязывала ей свое оружие[2205].

Во второй половине июня, после того как Франко убедился, что за монархическим манифестом стоят Союзники, в фалангистской прессе выступил с прогерманским выступлением Арресе. Удивленный Хейес заявил протест Хордане[2206]. Хор, в отличие от Хейеса, сомневающийся в искренности Франко, представил Хордане в июле длинный список акций Испании, несовместимых с нейтралитетом, в частности заправку горючим подводных лодок противника, быструю репатриацию экипажей самолетов, совершивших вынужденную посадку в Испании[2207], нападения на торговые суда Союзников со стороны южных берегов Испании, сеть наблюдения и шпионажа стран Оси, раскинутую в Испании, перлюстрацию переписки британского посольства и активные выступления прессы, симпатизирующей Оси[2208].

Эти упреки Франко проигнорировал. Под влиянием прогермански настроенных Арресе, Хирона, Бласа Переса, Асенсио и молодых генералов он по-прежнему верил, что немцы победят русских. К тому же военный атташат продолжал информировать из Берлина о неизбежном поражении Союзников в Италии[2209]. В обстановке сочувствия делу Оси Франко делал публичные и приватные попытки сплотить ряды своих сторонников. В субботу 17 июля в своем ежегодном выступлении перед Национальным советом ФЭТ и де лас ХОНС по случаю очередной годовщины мятежа каудильо занял решительную позицию, не оставляющую возможности для отступления. Всего через десять дней после высадки Союзников на Сицилии он страстно поддержал идею гегемонии Фаланги. Прибыв, как и Арресе, в белой летней форме Фаланги, Франко приветствовал собравшуюся толпу фашистским салютом. Его речь связала вопрос о существовании режима с теми, кто особенно зависел от каудильо – с фалангистами. Монархисты почувствовали, что к ним доверия нет. В своем выступлении Франко поставил крест на внутриполитических переменах и осудил слабонервных буржуа и консерваторов, не сумевших понять, по его словам, «нашей революции». Перед лицом нависшей угрозы большевизма он решил сплотить ряды фалангистов и не подвергать себя риску введением демократических институтов[2210].

После выступления каудильо в королевском дворце Ла-Гранха состоялся ежегодный прием для дипкорпуса. Проливной дождь вынудил все общество войти в помещение. Франко проявил демонстративное пренебрежение к Хору и Хейесу. Возмущенный речью Хейес заявил протест Хордане и потребовал встречи с Франко[2211]. Хордану тоже ошеломил неприемлемый тон заявлений генералиссимуса[2212]. Накануне выступления, 17 июля 1943 года, Франко с помощью своего верного оруженосца Карреро Бланко составил документ и разослал копии во все восемь военных округов страны. В нем он обращался к их чувствам самых высоких армейских чинов, призывал их сплотиться вокруг режима. В документе утверждалось, что раскрыт международный масонский заговор, имевший целью поссорить армию с каудильо. Поскольку в генералиссимусе и Карреро Бланко глубоко коренились антимасонские убеждения, вполне вероятно, что оба верили в написанное ими. Чтобы сорвать несуществующий заговор, Франко и Карреро Бланко призывали предотвратить опасность, скрытую в попытках реставрации либеральной монархии, ибо это было бы лишь первым шагом к возврату довоенного хаоса и коммунистического господства[2213].

В воскресенье 25 июля 1943 года поступили драматические новости из Италии: ранним утром фашистский Большой совет выразил вотум недоверия Муссолини. Король, воспользовавшись случаем, арестовал его и заменил маршалом Бадольо. Фалангу охватила паника. Хотя в течение двух дней пресса прямо не сообщала об этом событии, верхушка режима оцепенела от страха, что явствует из лукавых попыток газеты «Арриба» отделить фалангизм от фашизма. В газете утверждалось, что Фаланга не испытывает пораженческих настроений в связи с итальянской катастрофой[2214]. Сам Франко ощущал глубокую тревогу: раз пал дуче, может пасть и каудильо. На заседании кабинета, сообщая о событиях в Риме, он плакал[2215]. В Мадриде циркулировали копии письма секретаря испанского посольства в Риме послу, в котором выразительно описывались сцены беспорядков и нападений на фашистские штаб-квартиры, а также говорилось об опасности возникновения подобных событий в Испании. Франко серьезно выговорил Фернандесу Куэсте за такое проявление пораженчества. Публично каудильо заявлял, что нет никакой аналогии между происходящим в Италии и испанской ситуацией[2216].

Двадцать девятого июля, дав по его требованию аудиенцию Хейесу, Франко умело скрыл свое беспокойство. Американский посол заявил каудильо, что, по его мнению, испанское правительство настроено в пользу Оси, а вовсе не нейтрально. Хейес также указал, что падение Муссолини предрекает победу Союзников, а значит, трудности для Франко. Каудильо, покривив душой,