сложилось, — пожала она плечами. — Но я видела, как ему становилось легче. Приступы стали реже и слабее. Он научился с ними жить, не причиняя боли себе и другим. Нужно лишь убрать то, что эти приступы провоцирует: волнение, сильную усталость, эмоциональные потрясения. Нужно вести спокойную, размеренную жизнь. И пить успокоительные отвары. Я видела, у бабки Зарьяны среди лечебных трав ромашку, мяту, пустырник. Попрошу для нас и буду тебе заваривать. Главное — знай, что ты не один. Мы с Крохом никуда не уйдем, даже увидев тебя… другим. Если почувствуешь, что «гроза» приближается — не молчи. Дай нам шанс помочь тебе до того, как станет поздно.

Зима долго смотрел на жену, прежде чем кивнуть. В его желтых глазах отражалась благодарность, такая глубокая, что Мирослава смутилась. Стоило ему заметить ее покрасневшие щеки, как в уголках губ дрогнула кривая усмешка.

— Приказывай, хозяйка. Все исполню.

Не успела девушка ответить, как со двора донесся испуганный детский крик.

— Крох! — в унисон выдохнули они и бросились к выходу.

Глава 25. Поучить уму-разуму

Дверь с грохотом распахнулась, впустив в избу поток морозного воздуха. Мирослава с Зимой застыли на пороге. У самой калитки на земле, съёжившись в комочек, сидел Крох. Он закрывал лицо руками, а его худенькие плечики судорожно вздрагивали от беззвучных рыданий.

Над ним, подбоченясь, стояла дородная женщина — на первый взгляд ей было никак не дать меньше тридцати — в кожухе из овчины и в повязанным вокруг головы черном платке. По обе стороны от нее находилось двое мальчишек намного выше и крупнее Кроха. Одетые в добротные тулупчики, они с любопытством наблюдали за происходящим.

— Это тебе урок, заморыш! — резким голосом отчитывала малыша женщина. — Мои ребятишки из жалости с тобой поиграть решили, а ты… неблагодарный!

Пока мать была занята, ее дети, заметив выскочивших на улицу дядьку Зиму и рядом с ним неизвестную молодую девицу, переглянулись и юркнули мимо них прямо в открытую дверь избы.

Их действия привлекли внимание женщины. Увидев деверя, она хитро прищурилась и растянула губы в фальшивой улыбке.

— Ой, Зимушка, так это и есть твоя новая жинка? Приглядная, спору нет. Токмо чего ж она дитя ваше избаловала донельзя? Кулачишки распускает. Мово Мяуна оттолкнул.

Услышав ее слова, Крох поднял заплаканное лицо. Увидев отца с Мирославой, он шмыгнул носиком и протянул к ним ручки. Сердце девушки сжалось от боли. Бросившись вперёд, она подхватила малыша на руки и бережно прижала к себе. Её дрожащие пальцы коснулись его щеки — на бледной, почти прозрачной коже алел отчётливый след от пощёчины. Рука явно принадлежала взрослому человеку.

Взгляд Мирославы мгновенно потемнел. Она уставилась прямо на женщину. Если бы взглядом можно было убить, та уже лежала бы на снегу с отсечённой головой.

— Ты ударила моего ребёнка? — едва сдерживая ярость, медленно произнесла девушка.

Женщина пренебрежительно фыркнула и махнула рукой.

— Присмирить дитя — не грех. Он первой мово сына толкнул. Подумаешь, родная тётка поучила уму-разуму. Небось дома-то некому.

Мирослава заскрипела зубами. Как Крох без причины мог толкнуть мальчишку, который выше его и крупнее в несколько раз? Да он такой пугливый, что от одного их вида сжался бы в комочек! Какая наглая, бесстыжая ложь.

— А своих детей ты так же «уму-разуму» учишь? — резко бросила она.

Женщина опешила. Она явно не ожидала, что эта молодая «найдёнышка», которую ее деверь притащил с торгу и по доброте душевной взял в жены, осмелится перечить ей так открыто и дерзко. Ее лицо побагровело от злости.

— Ишь, распоясалась! — взвизгнула она, подбоченившись. — Годами за твоим выродком неприкаянным приглядывала, сама голодала, а ему последние крошки хлеба отдавала! А ты, явившись отколе ни возьмись, смеешь меня попрекать?

Под взглядами привлечённых криками соседей она прижала ладонь к груди, изображая сердечную боль. Мирослава не в первый раз сталкивалась с таким наглым поведением. Теперь ей окончательно стало ясно — перед ней не просто грубиянка, а законченная лицемерка. Спорить с такой — всё равно что воду в ступе толочь.

Не церемонясь, она указала на открытую дверь избы, откуда доносилось жадное чавканье. Мальчишки добрались до каши, что на завтрак приготовил Зима. Когда-то полный горшок опустел в мгновение ока.

— А ты этих двоих не учила, что брать чужое называется воровством? Мало того, что не смогла воспитать своих детей, ещё и бьёшь моего, а винишь во всём меня. Что ж, пускай люди рассудят, кто тут прав.

Женщина огляделась. Заметив немое осуждение во взглядах соседей, она внутренне напряглась, осознав, что ошиблась. Нельзя было допустить, чтобы этот скандал разошёлся по округе, иначе потом от позора не отмыться, а им с мужем тут ещё жить да жить.

— Невестка — мы же одна семья! — засуетилась она, внезапно меняя тон на заискивающий. — На что сор из избы выносить? Дабы чужие люди над нами глумилися? Пойдём-ка в дом, всё обсудим по-добру.

Подскочив к Мирославе, женщина схватила ее под локоть и потянула в избу. Прижимая к себе Кроха, девушка не смогла удержать равновесие. Уже казалось, что упадёт, но в следующий миг мужская рука оттолкнула обидчицу прочь.

Мирослава с Крохом оказались прижаты к твёрдой груди Зимы, вставшего, словно каменная стена, между ними и женой своего младшего брата.

— Ещё раз руки распустишь — головы лишишься, Снежа, — раздался в тишине его низкий рык.

Глава 26. Ни капли совести

В голосе Зимы чувствовалась такая леденящая кровь ярость, что женщина инстинктивно отпрянула еще на пару шагов. Но тут же опомнилась. Все же кругом люди, что худого он может ей делать? Подбоченившись, она высоко задрала подбородок.

— Не забывайся, я невестка твоя, Зимушка! Слово доброе молвлю, дабы сраму тебе не было. А ты, братец, на меня словно на ворога какого рычишь? Так, по-твоему, должно меж роднёй быть?

Мирослава, выглянув из-за плеча мужа, не сдержавшись, фыркнула.

— Сраму не было? — в ее голосе звенела холодная насмешка. — А я-то думала, срам — это в чужой дом без спроса ломиться, чужих детей бить, а своих поощрять чужое добро таскать. Однако, это все не про нас. Чего нам-то стыдиться?

Колкое замечание заставило Снежу покраснеть от злости. Все еще упираясь одной рукой в бок, пальцем другой она ткнула в девушку.

— А ты кто такая, а? На торгу купленная попрошайка, голь перекатная? Как смеешь так со мной говорить? — кипя от ярости, она повернулась к мужчине. — Тебя, Зима, годами не было. Кабы не я, не наша