– Нет, если нельзя, то ты так и скажи! Я тихо свалю в полдень, и мы оба сделаем вид, что никогда не встречались. Так или-или?..

Привидение на секунду задумалось, а потом смиренно склонило голову:

– Мое имя сестра Елизавета, я погибла в пожаре тысяча девятьсот семнадцатого года от рождества Христова. Его же волей оставлена блуждать здесь, где и живу ныне.

– Минуточку. – Я начал подсчитывать на пальцах. – Так что же, раньше тут стоял девичий монастырь?

– Нет.

– Хм, и что же?

– Мне стыдно…

В общем, конечно, ничего такого ранее не стояло. Просто в двух шагах от современного дома моей Светлой Госпожи находился небольшой кабак, где сестра Елизавета на свой грех пригубила крепкий алкоголь в компании с кудрявым красавцем-ямщиком, намеревавшимся взять ее замуж. Ну, это он так говорил…

А то, что произошло дальше, было и предсказуемо, и скучно, и нравоучительно. Кабак вдруг воспылал, поскольку в его подвалах гнали запрещенный самогон. Много чего обещавший парниша сбежал через окно, а невинная жертва соблазнения была спасена Господом в очистительном пламени.

Однако за свои непристойные мысли в рай она не попала и осталась неприкаянным призраком, спустя долгие годы получившим место прописки и работу. Вот бывает же, граждане-нижегородцы…

В целом мы не то чтобы так уж подружились. Нет, скорее выслушали друг друга. Что уже немало, если подумать.

Дело в том, что Обитатели холмов способны найти общий язык с почти любым существом из мира живых или мира мертвых. Другой разговор, что живые мертвецы (уже странное словосочетание) крайне редко стремятся к общению. Им-то оно по определению не нужно, а вот нам…

– Сестра Елизавета, прости мое любопытство, но ты ведь служишь здесь не более двух лет, верно? С того дня, как черноволосая ведьма призвала тебя.

– Я не смела отказать ей. – Призрак монахини склонил голову.

– Понимаю. Она нашла… какую-то часть тебя или нечто тебе принадлежащее?

– Мой нательный крест.

– И пока его вновь не зароют в освященную землю, твоя неприкаянная душа не будет знать покоя? Прям веселье, да…

Девушка на секунду позволила себе подобие виноватой улыбки.

– Знаешь, здесь живет некая малышка Мэри. Она была неожиданно добра ко мне. И когда я окончательно решу избавить этот дом от…

– Храни Господь, – нежно перебила она. – Но я давно не верю словам.

– А если мне понадобится помощь?

– В последнее время меня не просят, лишь приказывают мне.

– Я не они.

– Тогда изволь лишь намекнуть, проказник…

Вот честное слово, от того, как многозначительно, сладко, с закусыванием нижней губы она произнесла последнее слово, у меня кое-где реально потеплело. Ну, если эта монахиня была не такой уж божьей овечкой при жизни, то после смерти тем более, с чего бы и не пофлиртовать?

Но в такие игры можно играть вдвоем. Я вольготно расположился на краю стола, так что килт приподнялся значительно выше колен, и слегка распустил шнуровку на груди. Для полупрозрачной девы этого было более чем достаточно.

Она отступила к стене и, наклонившись в самой недвусмысленной позе, начала по одному собирать осколки с пола. Что ж, поддержать тему сестра Елизавета умеет, ей не стоило идти в монастырь, вполне могла бы сделать яркую карьеру в театре…

– Ты хотел что-то спросить, Мак О'Коннел? – на мгновение обернулась она.

– Да, хотел, но подзабыл, что именно. У тебя красивая фигура.

– Не говори такое, ибо плоть слаба, а человек грешен.

– Скажу иначе: в тебе есть благородство линий, врожденная грация, чувственность и внутренняя сила, – заявил я, ни разу не опускаясь до лжи. – Право, жаль, что мы не встретились в иное время. Мне бы доставило огромное удовольствие отлупить того тупоголового ямщика, что стал причиной твоего несчастья!

Монашенка кротко вздохнула. Как я понимаю, это должно было означать прощение и смирение, как у них там говорится: «На все воля Божья…» Не стану спорить: в конце концов, не она у меня в гостях в разудалом пабе северной части Дублина, а я у нее в строгом Нижнем. Хотя один вопрос, конечно, вертелся на языке:

– Слушай, а где у вас в доме держат выпивку? Ну, допустим, виски или русскую водку…

– Даже не произноси при мне этого ужасного слова, – печально опустила глаза сестра Елизавета. – Если бы не кабак и не водка, я могла бы жить!

– Вино, сидр, пиво… Ну, хоть пиво-то у вас в городе есть?

– В былые годы нижегородцы держали самую знаменитую ярмарку во всей России! Конечно же, у нас есть все! Но не в доме. То бишь не на кухне точно. Хозяйка что-то держит под замком, в кабинете наверху. Но, проказник, разве тебе не ведомо, как разрушителен алкоголь для разума и сердца? Он туманит голову, развязывает язык, вызывает ярость, превращает человека в зверя и убивает его пьяным на морозе…

– Но я-то не человек, прикинь!

…Да, проказник не человек. Но это отнюдь не значит, что все человеческое ему чуждо. Так не бывает, вся мировая история и культура разных эпох буквально вопит о некоем незыблемом, хоть и вечно противоречивом единстве людей и, допустим, тех же фейри.

Я могу взять любое другое слово: русалки, эльфы, гномы, фоморы, лешие, убыры, банши, дэвы, да кто угодно! Смысл ведь в том, что рядом с молодым и быстро распространяющимся человеческим родом всегда находились и другие обитатели Земли.

Причем чаще всего именно те, кто никогда не называл Землю планетой. Ибо для них она была великой Матерью всего сущего, дарующей дыхание и свет. Всех окрестных гор, песков, озер, пустынь, лесов, морей, степей, океанов – любого места, где только была жизнь!

Эти существа иногда походили на человека, гуманоидные, ходящие на двух ногах и обладающие внятной речью. А иногда – категорически нет. Но и они тоже имели право на свою территорию и сферу влияния, свой ореол, свое питание, свою культуру и речь.

Не их вина, что именно люди оказались наиболее подготовлены к тому, чтобы властно изменить саму суть сосуществования разных видов жизни на Земле – по своему образу и подобию. Примеров этому не счесть…

Ученые находят разум у дельфинов, индивидуализм у слонов, сложившиеся правила сообщества у муравьев и пчел, сострадание и юмор у большинства животных. Но да, конечно же, только человек – венец творения, кто спорит?!

Собственно, никто и нигде. Потому что просто некому.

Кроме, быть может, одного-единственного монстра Франкенштейна, который также был создан холодным человеческим разумом себе на замену. И имя этого монстра, беспощадного к художникам, музыкантам, поэтам, писателям и