десятков метров. На месте входа в убежище осталась просевшая каменная плита, и поверх неё – треснувшая рилкаровая. Луч сканера прошёл сквозь трещины в ипроновой черноте и вернулся, - шлюз завалило намертво. Бульдозер, проходчик, может быть, тяжёлый экзоскелет убрали бы преграду… «Если у этих… мутантов есть экзоскелеты – они вылезут,» - Гедимин недобро щурился на заваленное убежище. «Жаль. Надо было идти вперёд, к РИТЭГам. Незачем мутантам техника, и тепло и свет ни к чему…»

Он оглянулся на город – где-то там один или несколько аборигенов ловили крыс. Были это «не вернувшиеся рабы», или «рабовладельцы» охотились сами и сами же делали из крысиных костей украшения? Гедимин не знал – и задерживаться в Миннеаполисе ему не хотелось.

Что говорят «люди» из убежища:

«D’yo hia mi? D’yo andestann?» («Дьо хиа ми? Дьо андестанн?») - «Ты слышишь меня? Ты понимаешь?»

«Da’ar slewe ritonn. Ol dis tam wi n’uu… Guud slewe! D’yo brinn seem fo de sitte?» («Да’ар слэве ритонн. Ол дис там ви нъуу… Гууд слэве! Дьо бринн сээм фо де ситте?») - «Наш раб вернулся. Всё это время мы знали… Хороший раб! Ты принёс что-то (полезное) для города?»

«D’yo andestann, de fuul slewe?» («Дьо андестанн, де фуул слэве?») - «Ты понимаешь, глупый раб?»

«De slewe llan!» («Де слэве ллан!») - «Раб сбегает!»

«Aebmi nawu, yo, de fuul slawe!Giw mi ol sittez finnz!» («Аэбми наву, уо, де фуул слэве! Гив ми ол ситтез финнз!») - «Подчиняйся сейчас же, ты, глупый раб! Дай мне все городские вещи!»

70 день от осеннего равноденствия. Северный берег Нефтяной Ямы. Климат континентальный. Направление движения – запад.

Белый слой под ногами был толще обычного – тучи всё-таки доползли с побережья и добавили к инею немного снежной крупы. Но ветер уже развеял их и сам утих, оставив Гедимина посреди промороженной пустоши, на берегу высохшего моря. Здесь обрыв был крут, но сармат и не хотел спускаться – неделю назад он запасся субстратом и потратил день на ремонт, когда за разделкой убитого червя-пирофоры прозевал вылезшие усы второго. «Хлыст» обвил Гедимина так, что затрещали пластины брони, - по кругу их и пришлось перенапылять, когда сармат отбился…

«Вот эта плита подойдёт,» - он нашёл среди мелких обломков барака или чего-то похожего прочный кусок фундамента. Это был не рилкар, даже не фрил, - здесь стояло что-то из армированного бетона. Будь здание постарше, тех времён, когда арматуру делали из стали, не нашлось бы и одного крупного обломка – ржавеющие прутья взорвали бы плиту изнутри. Но сюда кто-то заложил фрил, какую-то очень старую марку, - Гедимин таких даже не застал… впрочем, сейчас всё это не имело значения. Плита, перенесённая в новое углубление и установленная вертикально, годилась для нанесения пиктограмм – и больше ничего от неё сармату было не нужно.

Под обрывом зашелестело – возня с промёрзшим грунтом и развалинами барака всё-таки привлекли пирофор. Гедимин, снимая сфалт с плеча, шагнул назад. На экране сканера отразилась полоса ряби – «червяк» высунулся и оглядывался. Вдруг он, выгнувшись дугой, вылетел из земли, нырнул было снова в грунт – но крупное белесое пятно заслонило его. Гедимин метнулся к обрыву – как раз вовремя, чтобы увидеть, как дёргающегося «червя» утаскивает под землю гигантский бронированный змей.

- Текк’т?! – Гедимин изумлённо мигнул. Тридцатиметровый гигант, видимо, что-то услышал – приостановился, шмякнул извивающуюся пирофору пару раз о скалу, наполовину протолкнул в пасть (свисающие «хвосты» ещё подёргивались, но слабо и не в такт друг другу) и приподнял голову, высматривая источник звука. Гедимин машинально сдвинул височные пластины – и тут же вспомнил, что «переговорное устройство» для жителей Равнины осталось на Равнине. Пульсирующее излучение коснулось виска, - слабые, редкие вспышки тепла, ощущение давления – и «Текк’т», не найдя ничего интересного, заглотил «червя» и нырнул в песок. Туннель за ним тут же сомкнулся. Гедимин встряхнул головой, уставился на экран дозиметра – тот исправно зафиксировал все пульсации, и ту, что раздвигала скалы, тоже. Вот только с излучением Текк’тов она не имела ничего общего.

«Конвергентная эволюция, мать моя колба… С чего я вообще взял, что это Текк’т?!» - Гедимин досадливо сощурился и развернулся к незаконченной надписи. Только теперь он сообразил, что существо было не блестящим, как отполированный рилкар, а матовым, серо-зелёным, в тёмных пятнах, что рог на бронированной голове светился ярко-белым, и что глаз было всего два, и в каждом – по одному чёрному зрачку, никаких «ртутных» переливов… «У нас тут были какие-то каменные змеи, ещё до катастрофы. Я после Равнины думал, что это Текк’ты – а ведь никто их толком не видел. Может, из какого-то портала выползло, - ещё до всех прорывов. Пережило катастрофу и нашло добычу. Знать бы, они разумные или нет?..»

200 год от катастрофы, весеннее равноденствие. Межгорье, высохшее море. Климат континентальный. Направление движения – запад.

Песок под ногами вяло дрогнул. Гедимин покосился на слоистый обрыв, уходящий вверх в тридцати метрах от него. Пока в южном небе не мельтешили хвостатые точки, беспокоиться было не о чем. При серьёзной угрозе радиофаги покинули бы пещеры, но сейчас небо оставалось чистым, даже вулканы притихли. Их активность падала как-то неестественно быстро – Гедимин, раз в десять лет проходя вдоль гор, отмечал, что всё реже видит остывающую лаву на склонах, а Северный хребет всё реже грохочет. В этот раз за неделю тряхнуло дважды, и то слегка. Сармат, выждав немного, снова склонился над рыхлым песком.

Оплавленная корка давно растрескалась и теперь кусками торчала из рыхлой породы. С обрыва насыпалось тринитита – его чёрные острые осколки с чёткими гранями легко было отличить от комковатого «песчаного стекла» с извилистой структурой. Плюсовая температура держалась уже дней пять, грунт высох, и ветер гнал его волнами, то обнажая чужеродные обломки, то заметая их песком. Гедимин думал, что скоро котловина превратится в пустыню с оазисами вокруг пары родников. В последний раз он видел там «подушки» мха…

Проверив песок, сармат хмыкнул и потянулся к осколкам тринитита. Ничего нового они ему не «сказали». Цезий и стронций, по которым он «сверял календарь» все эти годы, «выгорели» до следовых количеств, тяжёлые радиоактивные изотопы «доедал» ирренций – ещё оставалось немного урана, но в «топку синтеза» уже пошли и европий, и америций. «Значит, прошло лет двести…» - сармат снова сверил отсчёт «солнечных вех» с показаниями изотопных «часов» и недоверчиво покачал