Его рука потянулась к связке ключей на поясе, пальцы уже коснулись холодного металла, и моё сердце забилось быстрее — сейчас, ещё секунда, и он откроет, и тогда...

Но пещера наполнилась новым звуком — гулким топотом ботинок, эхом разносящимся по каменным коридорам, и стражник замер, повернув голову на звук.

Из тёмного прохода между клетками вышел ещё один эльф.

Тот самый.

Тот, что посмел ударить меня в лицо.

Говнюк! Поднял руку на девушку — да как он вообще может уважать себя после такого, как он смотрит в зеркало по утрам, как живёт с этим грузом на совести?!

Хотя какая у него совесть — он же тёмный эльф, у них, наверное, совесть при рождении ампутируют вместе с пуповиной.

Он шёл с гордо поднятой головой, руки убраны за спину, подбородок задран так высоко, словно боялся испачкать его о воздух этой темницы.

Прошёл вдоль всех клеток — медленно, не торопясь, позволяя каждому заключённому насладиться видом своей персоны — и остановился напротив моей.

И тогда я впервые увидела его глаза.

Повязка исчезла, и теперь на меня смотрели два алых огня, пылающих в обрамлении тёмной кожи, как угли в остывающем костре, как свежая кровь на чёрном бархате, как рубины, в которых навеки застыло пламя преисподней.

Жутко.

И до ужаса красиво.

Его взгляд был тяжёлым, давящим, словно он пытался впечатать меня в стену одной лишь силой этих невозможных, нечеловеческих глаз.

Надменная улыбка была холодной, как лёд подземных озёр — никакого тепла, никакой человечности, только превосходство и что-то похожее на… любопытство?

Да, он смотрел на меня как победитель смотрит на проигравшего — снисходительно, с лёгким презрением и толикой уважения.

Но неужели я оказалась для него настолько серьёзным соперником, что он вот так меня разглядывал, словно редкую диковинку на ярмарке чудес?

Я — девушка.

Хрупкая.

Ну подумаешь, меня не смогли сразить два десятка орков с их ржавыми топорами и тухлыми дубинами — это же ерунда, любой на моём месте справился бы, верно?

Ну, может, не любой.

Он хотел усмехнуться — я видела, как дрогнули уголки его губ, готовясь изогнуться в насмешке — но вдруг скривился от боли, и его ладонь невольно легла на грудь, туда, где под чёрной тканью проступали белые полосы бинтов.

Туда, где мой меч скользнул по его коже и выпустил на свет его голубую, как летнее небо, кровь.

— Больненько? — спросила я, скривив лицо в преувеличенно сочувственной гримасе. — Бедняжечка, может компрессик приложить, водички принести?

Он не ответил.

Только поджал губы и посмотрел на меня так, словно хотел зарычать, хотел выплеснуть всю свою ярость мне в лицо, но боль не позволяла — она сковывала его, напоминала о том, что какая-то светлая эльфийка в заляпанном кровью платье сумела его достать.

И мне это безумно нравилось.

Он повернул голову к стражнику и произнёс что-то коротко, властно. Стражник кивнул, снял с пояса связку ключей, передал её в протянутую руку своего командира и послушно удалился, растворившись в темноте коридора.

Теперь мы остались одни.

Ну, почти одни — если не считать пару десятков светлых эльфов, запертых в соседних клетках и наблюдавших за нами с ужасом и любопытством одновременно.

Тёмный эльф обратил на меня свой взгляд — и теперь в нём было что-то новое.

Интерес.

Настоящий, неподдельный интерес, словно я была не пленницей, а загадкой, которую ему не терпелось разгадать.

— А ты сильная женщина, — произнёс он, и в его голосе прозвучало что-то похожее на одобрение.

Женщина.

И снова женщина!

Меня словно током ударило — ярость вспыхнула в груди, горячая и яростная, и я зарычала, по-настоящему зарычала, как раненый зверь.

— Я не женщи...

— Как твоё имя, женщина?

Ну это уже ни в какие ворота не лезет!

Я поставила руки в боки, и тут же почувствовала, как мои ладони коснулись чего-то мерзкого, склизкого, засохшего на ткани платья.

Но виду не подала.

Нельзя показывать слабость перед врагом, даже если этот враг — чертовски красивый эльф с голосом, от которого внутри что-то предательски ёкает.

Всё.

Меня достал этот цирк.

Достали эти пещеры, эти эльфы — светлые и тёмные, достала эта грязь, эта кровь, этот бесконечный кошмар, в который превратилась моя жизнь.

— Меня зовут Наталья, — отчеканила я. — Натусик. Или можно просто Ната!

— Ната? — он удивлённо приподнял бровь и окинул взглядом остальных заключённых.

И те, как один, закрутили головами:

— Её зовут не так! Её зовут...

— Заткнись! — рявкнула я на своего так называемого мужа, который высунулся к прутьям своей клетки с видом прилежного ученика, готового ответить на вопрос учителя. — Меня зовут Ната! Я жительница города Санкт-Петербург, мне три... кхе-кхе...

Я закашлялась — нарочито, громко — и продолжила:

— ...лет, и отныне я не замужем!

Последние слова я произнесла с такой гордостью, словно сообщала о получении Нобелевской премии.

— А как зовут всех этих персонажей, — я обвела рукой клетки вокруг, — я знать не знаю и знать не желаю.

Лицо тёмного эльфа надо было видеть.

Он стоял передо мной, и впервые за всё время нашего знакомства — если драку не на жизнь, а на смерть можно назвать знакомством — выглядел совершенно сбитым с толку.

Его брови сошлись к переносице, губы беззвучно шевелились, словно он пытался переварить услышанное и терпел сокрушительное поражение.

Санкт-Петербург.

Не замужем.

Половину слов он явно не понимал, а вторую половину, судя по выражению лица, понимать отказывался.

— Ну раз ты знаешь моё имя, — я решила добить его окончательно, — так, может, сам представишься? Или у вас тут так не принято — сначала бьют в лицо, а потом знакомятся?

Он выпрямился, задрал подбородок ещё выше — я уже начала опасаться, что он свернёт себе шею — и произнёс с такой гордостью, словно зачитывал королевский указ:

— Меня зовут Вейрон, я сын великого...

— О нет, — перебила я его, взмахнув рукой. — Стоп, стоп, стоп. Это слишком сложно. Вейрон? Серьёзно? Я не запомню, прости. Давай я буду звать тебя Валерик — легко, просто, по-человечески. И самое главное — я запомню это имя, потому что у моего соседа по лестничной клетке был пудель по кличке Валерик.

Тёмный эльф застыл.

Его рот приоткрылся.

Закрылся.

Снова приоткрылся.

Он выглядел так, словно кто-то огрел его мешком по голове, и он до сих пор