— Я… Зарисовываю… — ответила она.

Мы поднялись еще выше, обошли зону пожара по периметру, и вдруг Ира закричала в ужасе:

— Там! Смотри!

На наших глазах разыгралась настоящая трагедия. Огонь с трех сторон охватил село и подбирался к железнодорожной станции. У деревянного вокзала собрались люди: мужчины, женщины, дети, старики. Крестьяне и железнодорожники. Но, судя по тому, что пламя постепенно окружало станцию, жить им оставалось не больше пары часов.

Им на помощь со стороны Ярославля спешил поезд. Паровоз изрыгал из трубы клубы черного дыма: механик не жалел поршней и шатунов, торопясь проскочить сквозь узкий коридор посреди моря огня. Но что он будет делать дальше?

— Я бы сейчас всех будущих жен отдал за простейший радиопередатчик, — процедил я сквозь зубы. — Возвращаемся. Доложим и посмотрим, что делать дальше.

Выжимая из самолета все, что можно, я домчался до аэродрома и приземлился прямо у ангара. На этот раз не из пустого бахвальства, а по необходимости.

Ремезов, заложив руки за спину, прохаживался туда-сюда. Увидев нас, он подскочил к кабине еще до остановки винта.

— Вы так головы лишитесь. Без приговора суда, — упрекнул я начальство. — Пропеллер хоть и деревянный, но прочнее вашего черепа. Осторожнее надо.

Ремезов отмахнулся:

— Ну что там?

Мы с Ирой выбрались из кабины. Я описал обстановку. Со всеми возможными подробностями. Ира дополнила мой рассказ — оказалось, она заметила то, что ускользнуло от моего внимания. Ничего себе… прессовщица!

Ремезов с восторгом разглядывал ее зарисовки карандашом.

— Как фотографии! Ей-ей, фотографии. Ирина, вам в художественную школу надо!

— Или в авиацию… короче, дева у нас и швец, и жнец, и на дуде игрец. Приказывайте, товарищ командир!

Ремезов как-то сник. Реплика его прозвучала уныло и обреченно:

— Да что приказывать-то? Все равно мы никому ничем не поможем. Там ведь некуда приземлиться?

— Некуда. На деревенскую улицу я не сяду, даже со всем своим летным чутьем. Жители деревни могли бы спастись на поезде. К сожалению, ему придется пробиваться сквозь огненный шторм. Вряд ли кто-то уцелеет. Если бы мы могли на время залить пламя впереди…

— Это невозможно.

Ремезов развел руками. А что ему еще оставалось?

Вдруг, как чертик из табакерки, из ангара выскочил механик в рабочем комбинезоне:

— Возможно! Есть же химические бомбы. Их привезли для испытаний. Мы хотели проверить, как они работают. Вот наш шанс!

— Товарищ изобретатель… как вас там… нет ни самолета, ни летчика…

— Это как — нет летчика⁈ — я возмутился до глубины души, но Ремезов меня не слушал.

— Единственный Р-5 улетел в Москву с поручением. Пока мы его дождемся…

— Есть И-153 — «чайка». Пять минут — и я приспособлю держатели.

Ремезов посмотрел на меня:

— Товарищ Вихорев… Вы согласны лететь?

— Спрашиваете. Да я за любую движуху в небе. Тем более, когда гибнут люди.

— Действуйте, товарищ…

— Дойцман! Андрей Карлович меня зовут!

— Да, конечно. Извините, Андрей как вас там…

Механик, вернее, изобретатель, скрылся в ангаре. Судя по всему, он заранее все приготовил к реализации своего плана. Всего спустя четверть часа И-153 с подвешенными под нижним крылом толстыми и короткими бочонками выкатили на летное поле. Мне придется поднять в небо всю эту конструкцию — плохо сбалансированную, рассчитанную кое-как. Надеюсь, рулей мне хватит.

— Ира, ты останешься здесь. Вместе с Ремезовым. Вдруг придется еще лететь вместе?

Я махнул рукой в сторону УТ-2, запрыгнул в кабину «Чайки» и запустил мотор. Что-то сейчас будет…

Но И-153 создавал гений — Николай Николаевич Поликарпов. У самолета оказался приличный запас прочности, а с новым двигателем — и мощности. Мне удалось взлететь без особых проблем. Ключевое слово здесь, конечно, «мне». Новичок бы запросто кувыркнулся — истребитель уж очень сильно тянуло на нос. Впрочем, Гридинский, наверное, тоже справился бы. Ну вот. Теперь я стал еще и хвастуном.

«Чайка» уверенно держалась в воздухе, пусть тяжелый груз под крыльями тянул ее к земле. О былой маневренности можно было и не мечтать — самолет с трудом, по широкой дуге, разворачивался. Мотор натужно выл во всю тысячу лошадей. Скорость упала на сто километров в час. И я понемногу тащился к месту пожара.

Когда я заходил на цель, лесной пожар подобрался к самой железнодорожной станции. Поезд, битком набитый пассажирами, только-только отправился. Две стены пламени впереди почти сомкнулись. Очевидно, машинист намеревался проскочить прямо через огонь. Вот только пока он разгонится, все будет кончено…

Я спикировал на цель. Сбрасывать «бомбы» нужно как можно ниже, но и действовать нужно быстро. Стоит лишь потечь лаку, которым пропитана ткань, натянутая на крылья, деревянный самолет вспыхнет, как свечка. Да, вот на таких конструкциях нам приходится летать. Впрочем, «Чайка» по сравнению с каким-нибудь «Ньюпором» — просто крепость. Тот и вовсе пальцем проткнуть можно.

Самолет швыряло из стороны в сторону. Я с трудом удерживал его на курсе. Казалось, это не боевой истребитель, а телега без рессор на булыжной мостовой. Горячий воздух — не шутка.

Уже перед самым сбросом в голову мне пришла страшная мысль: а ведь химия, которой наполнены бомбы, вряд ли полезна человеку. Предупредить бы машиниста и пассажиров, чтобы задержали дыхание. Хотя бы задержали… Как же не хватает радио!

Но делать все равно нечего: лучше так, чем никак — слова моего отца. И я потянул за тросик сброса, протянутый в кабину. «Чайка», освобожденная от груза, тут же подпрыгнула. Я потянул ручку на себя, уводя машину ввысь.

Результаты, надо сказать, меня впечатлили. Там, где упали химические бомбы, пламя сначала как бы прижалось к земле, а потом и вовсе погасло. Перед паровозом образовался широкий коридор — почти безопасный, если не считать жара от нагретой земли.

Я описал круг над поездом, покачал крыльями и взял курс на аэродром. Теперь, как настоящему герою, мне можно было немного пошалить. Я спикировал к земле, домчался до Волги и понесся в метре над водой, точно скоростной катер.

Все мелькало кругом — вот «Чайка» пронеслась над маленьким островком у берега, а вот позади большой буксир с баржей посередине русла. Собственно, ради этого ощущения скорости я во многом пошел в авиацию. Жаль, по большей части приходится летать на высоте, а там едва тащишься по небу, словно улитка. И это даже на реактивном самолете. Что уж там говорить о поршневой «Чайке». Наверное, мне стоило бы пойти в автогонщики.

Только над