были уложены в сложную косу, переплетённую с чёрными и красными лентами. Она выглядела как богиня мести, как огонь, который отказывался гаснуть, несмотря на все попытки его задушить.

Зал заполнялся медленно, методично. Сначала вошли трибуты — каждая пара из своего дистрикта, все в костюмах, созданных их стилистами для максимального визуального эффекта. Кашмир и Глосс из Первого были одеты в серебро и бриллианты, буквально усыпанные драгоценностями так, что они сверкали при каждом движении, как ходячие витрины ювелирного магазина. Трибуты из Второго выбрали более милитаристский стиль — тёмные костюмы с элементами брони, металлическими накладками на плечах и поясах, создающими образ воинов, готовых к бою. Финник был в костюме цвета морской волны, который подчёркивал его бронзовую кожу и зелёные глаза, рядом с ним крошечная Мэгс в простом голубом платье выглядела почти как ребёнок рядом с его величественностью.

Битти и Уайресс были одеты как техники будущего — их костюмы были покрыты светящимися схемами и проводами, которые мигали и пульсировали в такт какому-то внутреннему ритму, создавая завораживающий эффект. Джоанна, верная своему стилю отказа от условностей, была в простом чёрном платье без украшений, почти траурном, что само по себе было заявлением. Остальные трибуты представляли спектр от экстравагантного до практичного, каждый стилист пытался выделить своих подопечных в этом море конкурирующих визуальных образов.

За трибутами потянулась элита Капитолия — волна цвета, блеска и эксцентричности. Женщины в платьях, которые, казалось, игнорировали законы физики, парили на невозможно высоких каблуках, их причёски были архитектурными сооружениями, украшенными перьями, драгоценностями, даже живыми цветами и бабочками. Мужчины не отставали — костюмы всех цветов радуги и некоторых, которые, вероятно, не существовали в природе, лица, модифицированные татуировками, имплантатами, хирургическими вмешательствами, которые делали их похожими на экзотических существ из фантастических миров.

Они заполняли ряды кресел — мягких, бархатных, каждое, вероятно, стоившее месячный заработок семьи из дистриктов — смеясь, перешёптываясь, указывая на трибутов и комментируя их наряды, их внешность, их шансы на выживание, словно это был модный показ, а не прелюдия к массовому убийству.

Трибутам были отведены специальные места в первых рядах — не смешанные с публикой, отдельная секция, которая была одновременно почётной и изолирующей. Пит сел рядом с Китнисс, чувствуя на себе вес бесчисленных взглядов. Камеры были повсюду, конечно, огромные профессиональные установки на рельсах, более мелкие, летающие дроны, которые беззвучно парили над залом, захватывая каждый угол, каждое лицо.

Свет в зале начал тускнеть, разговоры стихли до ожидающего гула. Прожектора зажглись, направляясь на центральную сцену, где появился Цезарь Фликерман в костюме, который мог бы ослепить даже при выключенном свете — ярко-синий с золотыми звёздами, волосы уложены в невероятную конструкцию, которая добавляла ему сантиметров десять роста. Его улыбка была ослепительной, профессиональной, отработанной до совершенства за годы ведения этого шоу смерти.

— Леди и джентльмены! Граждане Капитолия! Дорогие зрители по всему Панему! — его голос, усиленный микрофонами, заполнил зал, отразившись от высоких потолков и создав эффект божественного присутствия. — Добро пожаловать на церемонию открытия Семьдесят пятых Голодных игр! Третьей Квартальной бойни!

Зал взорвался аплодисментами, криками, свистом. Пит сидел неподвижно, его лицо было спокойным, выражение контролируемым. Рядом Китнисс тоже держалась с достоинством, её спина была прямой, подбородок поднят. Они следовали совету Цинны — показывали силу, не мельтешили, не демонстрировали страх.

Когда шум утих, музыка сменилась на более торжественную, и из боковых дверей появилась процессия — советники, гейм-мейкеры, высокопоставленные чиновники Капитолия, все в своих официальных регалиях. Они заняли места на возвышении за сценой, создав живую стену власти и авторитета.

И наконец, последним появился президент Сноу. Зал встал как один, аплодисменты были оглушительными, но в них было что-то механическое, обязательное, словно это был рефлекс, а не искренняя эмоция. Сноу медленно прошёл к подиуму в центре сцены, его белый костюм был безупречен, роза в петлице свежа и кроваво-красна. Он не улыбался, его лицо было маской величественной серьёзности.

Он поднял руку, и зал мгновенно затих, даже аплодисменты умерли, словно их отрезали ножом. Власть Сноу была абсолютной, и он даже не пытался скрывать этого.

— Граждане Панема, — начал он голосом, который был тихим, но каждое слово доносилось до каждого уголка огромного зала. — Семьдесят пять лет назад наша великая нация столкнулась с величайшим испытанием в своей истории. Мятежники восстали против порядка, который обеспечивал их процветание, против мудрого руководства, которое защищало их от хаоса. Восстание было подавлено, но его уроки не должны быть забыты.

Пит слушал, анализируя каждое слово, каждую паузу. Это была не просто речь — из раза в раз повторялась идеологическая декларация, переписывание истории, где Капитолий был благодетелем, а дистрикты — неблагодарными детьми, которых нужно было наказать за их дерзость.

— Голодные игры, — продолжал Сноу, — служат вечным напоминанием о цене неповиновения и символом нашего единства. Каждый год дистрикты посылают своих представителей, и эти молодые люди демонстрируют храбрость, стойкость, жертвенность. Они напоминают нам, что выживание требует дисциплины, что процветание возможно только под мудрым руководством.

Его глаза скользнули по трибутам, и Пит почувствовал, как взгляд Сноу задержался на нём и Китнисс чуть дольше, чем на других. Сообщение было ясным — мы помним ваше неповиновение, и эти Игры — ваше наказание.

— Квартальные бойни особенны, — голос Сноу стал тверже. — Они напоминают нам, что никто не стоит выше закона. Даже победители прошлых лет должны быть готовы снова служить, снова доказывать свою ценность. В этом году вы увидите борьбу легенд, столкновение тех, кто уже доказал свою силу. Пусть эти Игры станут уроком для всех: гордость предшествует падению, и только смирение перед волей Панема гарантирует выживание.

Он сделал паузу, позволяя словам осесть, потом продолжил более мягким тоном:

— Но мы также помним, что эти Игры — не только наказание. Они праздник человеческого духа, демонстрация того, на что способны люди, когда сталкиваются с невозможным. Поэтому я призываю вас, граждане Капитолия, поддерживать наших трибутов. Они герои, каждый из них, и их жертва не будет забыта.

Зал снова взорвался аплодисментами. Сноу кивнул, принимая овацию как должное, потом повернулся и медленно покинул сцену, его свита последовала за ним. Атмосфера в зале изменилась мгновенно — торжественность сменилась предвкушением развлечения.

Цезарь Фликерман вернулся в центр внимания, его улыбка стала ещё шире, если это было возможно.

— Что ж, после таких вдохновляющих слов нашего президента, давайте же познакомимся поближе с нашими невероятными трибутами! — он сделал широкий жест рукой, и декорации сцены изменились —