— Честно говоря, Цезарь, самым запоминающимся было увидеть разнообразие, — его голос был спокойным, размеренным. — Каждый дистрикт настолько уникален. В Четвёртом мы впервые в жизни видели океан — эта бескрайность воды, запах соли в воздухе. В Одиннадцатом — эти огромные поля, настолько большие, что горизонт теряется где-то вдали. Мы из Двенадцатого, знаете, наш мир довольно... ограничен. Угольные шахты, леса вокруг. Увидеть, как живут другие, как они работают — это было образовательно.

Цезарь кивнул, явно довольный ответом, который был достаточно искренним, чтобы звучать правдиво, но достаточно нейтральным, чтобы не вызывать проблем.

— А ты, Китнисс? Что тебя впечатлило больше всего?

Китнисс немного расслабилась, её голос стал увереннее:

— Люди, — сказала она просто. — В каждом дистрикте люди были такими... гостеприимными. Несмотря на то, что мы были чужаками, они делились с нами своими историями, своими традициями. В Седьмом нас учили различать породы деревьев по запаху, в Десятом показывали, как ухаживать за скотом. Это было так не похоже на то, что мы знали дома.

— Замечательно, — Цезарь улыбнулся той улыбкой, которая говорила, что он знает, что они говорят не всю правду, но ценит их такт. — Но давайте поговорим о моменте, который, я уверен, был особенно эмоциональным для вас обоих. Одиннадцатый дистрикт. Встреча с семьёй Руты.

Зал притих. Это была именно та тема, которую Пит надеялся избежать, но знал, что она неизбежна. Рута стала символом, её смерть на прошлогодней арене, когда она закрыла собой Китнисс, была одним из самых эмоциональных моментов Игр.

Китнисс прикусила губу, и Пит видел, как в её глазах заблестели слёзы. Это не было игрой — воспоминание о Руте всё ещё причиняло ей боль.

— Это было... тяжело, — призналась она тихо. — Рута была такой маленькой, такой доброй. Встретиться с её семьёй, увидеть их лица... — голос сорвался.

Пит подхватил нить разговора, давая ей момент восстановиться:

— Её родители приняли нас с таким достоинством, — сказал он, и это была правда. — Они не винили нас. Они даже поблагодарили за то, что мы помним их дочь, что она не была просто... числом. Они рассказывали нам о ней, о том, какой она была дома, о её любви к пению, к цветам. Это было честью — узнать её не как трибута, а как человека.

Цезарь кивнул медленно, его лицо было серьёзным, сочувствующим.

— Это, должно быть, было невероятно трудно для вас обоих. Нести эту память, эту ответственность.

— Мы несём память о каждом, кто был на той арене, — тихо сказала Китнисс, восстановив контроль над голосом. — Не только о Руте. О всех. Это единственное, что мы можем сделать для них теперь.

Зал был в абсолютной тишине, только где-то в глубине рядов слышались всхлипывания. Капитолийцы любили эмоциональные моменты, и Китнисс, даже не пытаясь специально, дала им именно то, что они хотели.

Цезарь дал паузе растянуться, позволяя моменту осесть, прежде чем мастерски сменить тон на что-то более лёгкое, но не менее важное:

— Давайте поговорим о чём-то более радостном, — его улыбка вернулась, тёплая и ободряющая. — О ваших отношениях. Весь Панем наблюдал, как ваша история любви развивалась на арене. И после вашей победы мы все надеялись на продолжение. Так вот, расскажите нам — слухи о свадьбе правдивы?

Китнисс покраснела — действительно покраснела, что было редкостью для неё — и Пит увидел возможность. Это был момент, который они репетировали с Хэймитчем, сценарий, который должен был вызвать максимальное сопереживание.

— Мы... да, мы планировали, — начала Китнисс, и в её голосе была такая уязвимость, что даже Пит почти поверил в искренность момента. — После Тура, когда мы вернулись домой, мы думали, что наконец-то можем начать нормальную жизнь. Мы обсуждали детали — где проводить церемонию, кого пригласить. Прим была так взволнована, она даже начала рисовать эскизы платья.

— И затем пришло объявление о Квартальной бойне, — Цезарь закончил за неё, его голос был полон сочувствия.

— Да, — Китнисс кивнула, и слёзы, которые она сдерживала, наконец скатились по её щекам. — Мы думали, что всё закончилось. Что мы в безопасности. Что можем просто... жить. Планировать будущее вместе. И затем...

Она не закончила, не нужно было. Зал был погружён в сочувствующую тишину, многие зрители открыто плакали. Даже Цезарь, профессионал до мозга костей, выглядел растроганным, его глаза блестели.

Пит обнял Китнисс за плечи, притянув её ближе, и это было единственным утешением, которое он мог предложить в этот момент. Его собственное лицо было серьёзным, контролируемым, но в глазах мелькала боль, которую не нужно было играть — она была настоящей, только не совсем по тем причинам, которые предполагала аудитория.

— Это так несправедливо, — наконец сказал Цезарь, и в его голосе была искренность, которая пробивалась сквозь профессиональную маску. — Вы двое заслужили счастье. Вы прошли через ад и выжили вместе. И теперь вас заставляют вернуться туда...

Он не закончил мысль, оставив её висеть в воздухе. Это был опасный момент — критика Игр, даже завуалированная, была рискованной. Но Цезарь был мастером балансирования на этой грани, зная, когда можно позволить себе момент человечности в рамках жёстко контролируемого шоу.

Пит решил, что пора перехватить инициативу, не позволить разговору скатиться в территорию, которая могла привлечь нежелательное внимание Сноу:

— Мы понимаем наш долг перед Панемом, — сказал он ровно, и это было правильное заявление, достаточно лояльное, чтобы не вызвать подозрений. — Правила есть правила, Квартальные бойни всегда были особенными. Мы примем то, что придёт, вместе. Как и всегда.

Китнисс посмотрела на него, и в её глазах было понимание. Она выпрямилась, вытерла слёзы, и когда заговорила снова, в её голосе была сталь:

— Пит прав. Мы справимся. Мы должны верить в это. — она сделала паузу, потом посмотрела на Цезаря с выражением, которое было смесью надежды и отчаяния. — Но, прежде чем... прежде чем что-либо случится, я хотела бы показать кое-что. Цинна создал для меня особенное платье сегодня, и я думаю... я думаю, люди должны увидеть его. Могу я встать?

Цезарь выглядел удивлённым, но заинтригованным:

— Конечно, дорогая. Покажи нам.

Китнисс поднялась, и Пит тоже встал, отступая немного, чтобы дать ей пространство. Она стояла в центре сцены, под прожекторами, её тёмно-красное платье мерцало в свете. Потом она начала