меня уже несло, и ничто не в силах было остановить эту прорвавшуюся реку.

— Я не сделала ничего дурного. Я ни в чем не виновата! Мне не в чем каяться!

— Мы все полны грехов, дитя мое, — женщина покачала головой. — Каждому найдется, в чем повиниться перед Небесной Матерью.

Особенно тебе! — так и рвалось из меня, но я смогла промолчать.

Она выждала некоторое время и сверкнула глазами. Затем слегка выпрямилась, и в этом движении было что-то угрожающее.

— Гордыня, — тихо сказала она. — Гордыня разъедает твою душу.

Я опустила взгляд. Не в знак покорности — а чтобы не сорваться.

— Я предложила тебе покаяние, но ты отказалась, — скорбно поджав губы, заговорила мать-настоятельница. — И я вижу, что в тебе гораздо больше злого, дерзкого, порочного, чем ты показываешься. Ты умело притворяешься кроткой, Элеонор, но меня не проведешь. Я хотела помочь тебе, но ты оттолкнула руку помощи. И я думаю, что одного вразумления тебе будет мало. Держите ее крепко, сестры!

Последний приказ застал меня врасплох. Я дернулась, но беспрекословно повиновавшиеся ей Агата и Эдмунда схватили меня за руки, и мне показалось, на плечах сомкнулись железные оковы.

Мать-настоятельница не торопилась. Она подошла к столу, открыла ящик и, не глядя, достала нож.

Я вздрогнула, но отшатнуться не смогла — руки у Агаты и Эдмунды держали крепко.

Женщина подошла сзади. Я почувствовала, как ее пальцы коснулись моих волос. Она перебрала прядь за прядью, продлевая унижение. Никогда прежде я ненавидела кого-либо так сильно. Раньше это место по праву принадлежало Роберту и леди Маргарет. Теперь же...

Исподлобья лютым взглядом я провожала каждое движение женщины и представляла, как вскакиваю на ноги и отвешиваю ей звонкую пощечину.

Она же упивалась своей властью, пока поддевала ножом мои волосы у корней. Пилила им нарочито грубо, чтобы мне было больно, чтобы я чувствовала каждую отрезанную прядь. Волосы сыпались на пол: рыжие, спутанные, пропитавшиеся солью, мокрые у концов.

Я успела их полюбить, и теперь бесконечно жаль было их потерять.

— Будешь ходить как остриженная, гулящая девка, Элеонор, — сказала мать-настоятельница, с явным удовольствием выговаривая мое имя. — Раз не можешь смирить свою гордыню.

Когда она закончила, я почувствовала, как прохладный воздух коснулся шеи.

Я молчала. Не потому, что нечего было сказать — просто знала, что каждое слово она воспримет как слабость. А слабость я ей показывать не собиралась.

Я продолжала смотреть перед собой. Не на нее. На край ковра, на собственные пальцы, вцепившиеся в серую ткань.

Если бы могла — вцепилась бы в лицо этой женщины.

Но в тот вечер я еще не испила чашу своих страданий до дна.

Сестры Агата и Эдмунда вновь грубо подхватили меня под локти и потащили обратно — через коридор, по узкой лестнице, вниз. Мы вернулись в зал, где проходили трапезы и проводились молитвы. Он был полон молчаливых послушниц и сестер. Никто не посмел уйти, но многие опустили глаза, когда меня провели мимо. Без напоминаний, без окриков девушки и женщины расступились в стороны, создав проход, по которому меня протащили.

Мать-настоятельница вошла последней. Она шла медленно, но каждый ее шаг звенел в воздухе. Я чувствовала ее голым загривком, который кололи неровно обрезанные пряди.

— Ты отказалась каяться. И ты согрешила, — сказала она. — И примешь за это наказание. Пятнадцать ударов!

Дальше все случилось быстро. Меня поставили к деревянной стойке. Спину оголили, стянув рубаху без лишних церемоний. Грубая ткань царапала кожу, но я даже не обратила внимание. Все, о чем я только могла думать, было наказание, что вскоре последует.

Плеть в руке крепко сбитой старшей сестры, имя которой я не знала, была простой. Три ремешка.

Первый удар пришел с тихим свистом и хлестким хлопком. Кожа вспыхнула. Я зажмурилась — но не закричала.

Второй.

Третий.

По спине, по лопаткам, по бокам. Я стискивала зубы, чувствуя, как ломает дыхание.

К пятому тело уже не слушалось. Не держало осанку. Руки дрожали. Ноги подкашивались.

Седьмой.

Восьмой.

Я не считала — за меня считали другие.

Десятый. Одиннадцатый. Двенадцатый.

Я отомщу ей, — держалась я за спасительную мысль. Я переживу это. Переживу и отомщу. Им всем.

В каждом ударе слышался голос матери-настоятельницы. Я представляла, как однажды она встанет на колени передо мной.

Я запоминала все: треск плети, огонь под кожей, свое тяжелое дыхание, лица сестер Эдмунды и Агаты.

Я не просила и не умоляла о пощаде, только вскрикивала, когда уже не могла молчать. Отчаянно не хотела показывать свою слабость и боль, хотя понимала, что это глупо и смешно. Они все знают, каково мне.

Но в груди билось горячее сердце, и оно отчаянно требовало сохранить остатки достоинства. Остатки меня. Поэтому я даже не думала о пощаде.

После пятнадцатого удара я уперлась лбом в дерево. Спина пылала. Боль растекалась по телу огненной волной. Думать было тяжело. Дышать было невозможно, и ноги уже не держали. Если бы не веревки, за которые меня привязали, я бы непременно свалилась на холодный каменный пол.

— Довольно, — раздался голос матери-настоятельницы.

Она казалась... счастливой?..

Я с трудом разлепила веки. Перед глазами все плыло, голова гудела, руки онемели.

Когда развязали веревки, я покачнулась, но устояла, пусть и с огромным трудом. Пальцы дрожали, но я подняла руку к лицу и тыльной стороной ладони вытерла с подбородка кровь, что сочилась из прокушенной губы.

И усмехнулась.

Глава 17

До кельи мне помогла добраться Беатрис и еще одна послушница, имени которой я не знала. Мы брели молча, обе девушки ничего не спрашивали и не говорили, и меня не жалели. И старались не смотреть в мою сторону, даже случайно.

Я их не винила и не обижалась. Наоборот, прекрасно понимала. Они боялись и — как наглядно доказывал вид моей спины — боялись справедливо.

Ноги подгибались, и каждый шаг давался с трудом, отзывался в спине неприятной, жгучей болью. Но все же я дошла и даже не рухнула на жесткую койку. Нет, осторожно легла на бок, чтобы не потревожить раны, чтобы не коснуться ненароком досок или торчавшей из тюфяка соломы.

Оставалось радоваться, что в обители не держали опытного палача. Я читала, что одним ударом кнута самые умельцы могли пробить кожу до кости. Мне повезло, если можно так сказать.

— Элеонор... — сперва я подумала, что брежу, потому как голос Беатрис прозвучал тише шелеста травы. Но затем она повторила. — Элеонор... хочешь чего-нибудь... водицы испить?..

Одновременно с ее словами я ощутила ужасную сухость во рту