вяленое мясо позволили мне пережить этот кошмар. На скудной пище и жестких тряпках, которые здесь отчего-то называли рубашками, я бы долго не продержалась.

Беатрис я не доверяла, но поболтать не отказывалась никогда. Через пару дней она привыкла ко мне, начала заговаривать первой. Я бы только рада! Все что угодно, лишь бы не сойти с ума.

В один из таких вечеров она поведала мне свою грустную историю. В обитель ее отправила мачеха, чтобы не делиться небогатым приданым с дочерью мужа от первой жены. У нее своих было трое, а тут еще старшая, нелюбимая и ненужная. Заплатить матери-настоятельнице оказалось проще, чем выдать Беатрис замуж.

— Я здесь уже с лета, — шепотом говорила она.

— Отчего же так долго остаешься послушницей? — удивилась я.

— В сестры постригают всегда на большой праздник, их четыре в году. Следующий через несколько недель, тогда и меня, и тебя постригут.

— А почему так?

Беатрис замялась и отвела глаза.

— На праздник полагается устраивать пир... — промямлила она невнятно, но я поняла ее и без дальнейших пояснений.

Жадность матери-настоятельницы позволила выиграть мне немного времени.

Только вот что с ним делать — я не имела ни малейшего понятия.

Библиотека, на которую я рассчитывала, в обители, конечно, была. Но послушниц в нее не допускали, а сестер — с особого дозволения матери-настоятельницы. Сбежать с пляжа во время ловли рыбы также не получилось бы. Он был небольшим островком между двух скал, отрезанный каменными выступами и морем от всего остального. С него было невозможно физически уйти куда-либо, кроме как вверх по тропе, что вела к обители.

Потому-то внизу за нами даже никто не приглядывал из старших сестер. Все знали, что деться нам некуда.

Я старалась держаться тише воды ниже травы, потому как часто чувствовала на себя тяжелый, давящий взгляд. И не могла пожаловаться на отсутствие внимания со стороны сестер Агаты и Эдмунды. Напротив, порой оно было слишком, слишком пристальным.

Я не могла объяснить, но я знала, что они следят за каждым моим шагом и не простят ошибку. И потому все силы я бросила на то, чтобы не дать им ни единого повода.

Я не разговаривала без нужды, не жаловалась, не пыталась ничем выделиться. Я вставала, работала, ела и молчала, как требовалось.

Но и этого, похоже, оказалось недостаточно.

Ни утро, ни день не предвещали того, что случится ближе к вечеру. Как обычно, я разбирала тяжелые, вонючие сети и еще находила силы удивляться новым мозолям на ладонях, хотя, казалось бы, кожа давно должна была загрубеть и привыкнуть. Затем тащила вверх по склону тяжелые корзины. В этот раз улов вышел поистине королевским, даже молчаливые, скупые на слова рыбаки довольно потирали руки. Им ведь платили поштучно.

Я же думала лишь об ужине и о чашке горячего травяного отвара, которая ждала нас каждый вечер.

Но трапеза пошла совсем не так, как обычно, когда мать-настоятельница поднялась со своего места. Она и старшие сестры всегда сидели отдельно от остальных. И пищу им подавали на подносах прямо из кухни. Я подозревала, что ели они не только жидкую похлебку, безвкусную кашу и серый хлеб.

Поначалу я не придала значения, но занервничала, когда поняла, что женщина направлялась к нашему столу.

Ко мне.

— Дитя, — заговорила она.

Голос ее звучал ровно, почти мягко, даже печально, и от этого холод пробежал по позвоночнику.

— До меня дошло слово о твоем проступке, которому нет оправданий ни в глазах земных, ни в очах Небесной Матери.

Я медленно подняла голову.

— Ты была замечена в том, что вела беседы с мужчинами. С чужими, пришлыми мужчинами.

Тихо стало так, будто в трапезной все затаили дыхание.

— Ты смеялась, обращала к ним взор. Уходила прочь от других послушниц, к ним поближе. Одна. Ты должна быть вразумлена. После вечерней молитвы ты предстанешь в нижнем зале. И получишь то, что причитается.

— Это ложь и навет! — не сдержавшись, я взвилась на ноги и сжала кулаки.

Мать-настоятельница, казалось, этого и дожидалась.

— Не напрасно моя дорогая сестра писала, что ты — порочное, избалованное дитя.

Глава 16

Так у них семейный подряд!..

Наверное, от страха в голове что-то помутилось, и потому я начала глупо хихикать, пока Агата и Эдмунда под руки волокли меня прочь из трапезной.

Одна сестра хотела уморить невестку, чтобы ничего не грозило сыночку, ведь пока я жива, пока не пострижена в монахини, что случается раз в несколько месяцев, я представляла угрозу для Роберта, являясь законной наследницей.

А вторая сестричка решила ей помочь. Время неспокойное, страшное. Мятежный герцог наступает, он все ближе и ближе — об этом шептались во время завтраков и ужинов. Неизвестно, что принесет нам день грядущий...

Когда мы подошли к круглой каменной лестнице, что вела наверх, зубы у меня начали громко стучать, выдавая страх. Я и впрямь боялась. Попробовала вырваться, конечно, но хватка у женщин оказалась железной. Да и куда бы я побежала, куда бы от них делась...

Ступень за ступенью мы поднялись по крутой лестнице и очутились, кажется, в личных покоях матери-настоятельницы. Или же в ее кабинете.

Первым, что я ощутила, был теплый воздух. Теплее, чем где бы то ни было в обители. Я поймала себя на том, что впервые за много дней перестала дрожать.

Зачем меня притащили сюда?.. Она же объявила, что наказание состоится после вечерней молитвы...

Каменные стены здесь были задрапированы тяжелой тканью — бордовой, с выцветшими, но все еще изысканными узорами. На полу лежал ковер, потертый по краям, но толстый. У окна — не узкой бойницы! — кресло с высокой спинкой. На столе лежали не только пергаменты, но был и кувшин, из горлышка которого поднимался пар, и две чаши, и блюдо с каким-то сушеными ягодами.

Захотелось присвистнуть, но я сдержалась.

Хорошо быть матерью-настоятельницей.

Плохо — ее бессловесными, кроткими овцами-послушницами.

Стоило подумать об этом, и волна удушающей, горячей ненависти захлестнула меня с головой. Я с трудом втягивала носом воздух, замерев подле дверей, ощущая каждой клеточкой тела сестер Агату и Эдмунду, что караулили меня. И смотрела я только в лицо матери-настоятельнице, и чувствовала, как по жилам вместо крови разливалась кипящая злость.

— Стань на колени и покайся, дитя, — сказала она незнакомым голосом.

Далеким от той патоки, что я привыкла слышать.

— Нет, — прошипела я, не успев подумать.

И в теплой спальне меня вдруг прошибло ледяным ознобом. Даже воздух похолодел, когда мать-настоятельница недовольно шевельнула бровями.

— Что?..

А