нечего, и я начала подниматься. А едва оказавшись на твердой поверхности, поспешно шагнула подальше от края и только тогда поняла, что что-то не так.

Обычно мы возвращались гораздо позднее, и внутренний двор обители, на который вела выдолбленная в скале лестница, был пуст. Но сейчас здесь, напротив, толпились сестры и — вот уж невиданное дело — несколько мужчин. Судя по их броне и знаменам, прибыли посланники от мятежного герцога, и говорить с ними вышла сама мать-настоятельница.

Неподъемная корзина с рыбой оттягивала руки, спина болела и колола, но я не сдвинулась с места, обратившись вслух. До меня сквозь шум ветра и волн, что бушевали внизу, долетали лишь обрывки разговора.

—... не будет никогда... — мать-настоятельница взмахнула рукой, словно отсекала что-то.

—... сдайтесь доброй волей...

Герцог направил в обитель небольшой отряд, лишь трое мужчин. И один — тот, что вел беседу — среди двух других возвышался подобно скале. Он был широк в плечах, плотный, но не грузный, и двигался с тем спокойствием, которое всегда выдает человека, привыкшего, что ему подчиняются. Тёмный плащ, спадавший с плеч, был запачкан долгой дорогой, но сшит добротно, из хорошей ткани, которая даже с грязью не теряла вида. У бедра висел длинный меч.

Лицо у мужчины было открытым, загорелым, с грубыми чертами, прямым носом и челюстью, будто высеченной из камня. В волосах — серебро у висков.

—... отреклись от своего короля... безземельный рыцарь! — кажется, мать-настоятельница оскорбила мужчину, потому как он едва заметно подался вперед и сжал ладонь на рукояти меча.

Но быстро взял себя в руки и произнес так громко и отчетливо, что я услышала каждое слово.

— Даю вам неделю на раздумья. Я буду приходить каждый день. Если откажетесь — мы начнем осаду. И тогда вы даже рыбу не сможете ловить, — и с этими словами его острый взгляд метнулся ко мне.

Следом за ним повернулась и мать-настоятельница.

Ветер, налетевший внезапно, хлестнул по лицу, сорвал повязку с головы и утащил ее в сторону. Та закружилась в воздухе и исчезла за утесом.

Короткие, неаккуратные пряди взметнулись, упали на лицо и глаза.

Незнакомец прекрасно меня видел.

Его равнодушный взгляд на миг задержался на моем лице. Острый, как лезвие ножа, он словно фиксировал, делал про себя пометку.

— Ступай отсюда, дитя! — выкрикнула мать-настоятельница.

Надо же. Какая любезность при чужом.

Но спорить с ней было себе дороже, поэтому я развернулась, явив их взору затылок и шею с острыми выступившими позвонками, и медленно побрела прочь.

В мыслях зародились первые ростки плана.

Глава 19

То, что войско герцога физически не могло захватить обитель, представлялось довольно любопытным средневековым устоем. Ведь, например, осаждать монастырь им ничего не запрещало — так я поняла со слов переговорщика. А ведь длительная осада могла привести к последствиям, куда более ужасным, чем если бы вооруженные мужчины вломились в обитель — едва ли послушницы и сестры стали бы оказывать сопротивление.

Но, очевидно, нормы морали, к которым привыкла я, этому обществу были чужды. А попытки глубокой рефлексии — не просто чужды, а бесполезны и губительны.

Поэтому я решила принять за данность два заурядных факта: войско захватить обитель не может, а вот заморить всех голодом, устроив осаду, — может. А еще войско обязательно должны были пустить внутрь, открыть проход, и тогда они будут иметь право беспрепятственно вторгнуться в монастырские стены.

Роль такого предателя я отвела себе.

По тихим разговорам, что велись во время трапез, я поняла, что ни сестер, ни послушниц не посмеют тронуть и пальцем, боясь божьего гнева. И хотя я не испытывала никаких теплых чувств ни к кому, кроме, пожалуй, Беатрис, все же не хотела становиться причиной страданий других. Ненависть тлела во мне лишь к матери-настоятельнице, даже сестры Агата и Эдмунда воспринимались скорее как инструменты, а не как самостоятельные личности, намеренно причинившие мне зло.

Я боялась, что после невольного столкновения с посланником герцога и слетевшей с головы накидки мне поручат другую работу, ведь мать-настоятельница разозлилась, ее слащавая улыбка и ласковый голос меня не обманули. Но этого не случилось. Наверное, просто не нашлось занятия хуже и тяжелее, чем ловля проклятой рыбы. Или же не было времени, чтобы придумать для меня что-то иное, ведь войско герцога под стенами обители все же являлось весьма существенной угрозой.

Они, к слову, перехватывали гонцов с письмами и тщательно обыскивали повозки, которые доставляли в обитель продукты. Я слышала, что застрелили нескольких птиц, которые вылетели с посланиями. Во внешнем мире о том, что происходило в монастыре, узнают нескоро.

Рискованный план, который у меня созрел, не мог гарантировать, что все получится и пройдет, как я задумала, но ничего другого не оставалось. Лучше попытаться один раз, чем жалеть всю оставшуюся жизнь, а я подозревала, что будет она недолгой, уж мать-настоятельница, сестра леди Маргарет, об этом позаботится.

Посланник от герцога сказал, что будет являться для переговоров семь дней. Ровно столько у меня оставалось, чтобы воплотить в жизнь безумный план.

Но все пошло наперекосяк уже в первое утро. Со мной на ловлю рыбы отправили сестру Агату. Никак, никак я не могла этого ожидать. Наше случайное столкновение с посланником герцога породило серьезные последствия. Он не должен был видеть меня, да еще и в таком обличье. А я не должна была встречаться с ним, и, кажется, мать-настоятельница решила проследить, чтобы подобное не повторилось.

Сестра Агата с по-рыбьи пустыми глазами не выпускала меня из поля зрения. Я не знала, что именно ей поручили — охранять, присматривать или, может, подловить на чем-то — но слишком уж внимательно она наблюдала за каждым моим движением. Мне оставалось только опустить голову и работать молча, словно была занята исключительно ловлей трески.

Так прошло пять, а может, и все шесть дней. Каждый раз, когда я собиралась хоть немного отклониться от привычной тропы, хоть на шаг приблизиться к задуманному — сестра Агата возникала рядом, как тень, и от ее тяжелого взгляда кожа начинала зудеть между лопатками. В тех местах, на которые пришлись удары.

Меня сковал страх. Он буквально парализовал. Он рос, как сорняк, и пустил корни глубоко внутрь. Страх последствий, которые я уже ощутила. Буквально ощутила, на собственной шкуре. Именно страх не позволял мне отклоняться от привычной тропы, он же заставлял втягивать голову в плечи, когда сестра Агата бросала на меня косые взгляды.

Я боялась, что план провалится, и все, чего я добьюсь, —