больше запирать дверь! — накинулась она на меня. — Что ты здесь делала?

Я поскорее сглотнула полный рот слюней и невнятно промычала.

— Простите... я не знала...

— От Небесной нашей матери ничего не укроется. Даже то, что происходит за закрытыми дверями. Это последний раз, когда я прощаю твою оплошность. Следующий раз будешь наказана.

С трудом я не закатила глаза. Было бы хорошо сперва огласить правила, а уже потом разбрасываться угрозами.

— Идем, — поманила меня женщина, — простишься со своим братом.

Кем?! — чуть не поперхнулась я, а потом поняла, что она говорила о Роберте.

О да. Мой дорогой, добрый братишка.

Под конвоем сестры я вернулась во двор. Там вновь стояла пугающая меня до дрожи мать-настоятельница, маркиз, сир Патрик и другие люди из отряда. По обрывкам разговоров мне показалось, что Роберт не прочь был остаться до завтра, но его торопила убраться восвояси хозяйка обители.

Б о льшая часть их разговора была скрыта от посторонних глаз, и я нескоро еще узнаю, в какую сумму мою жизнь оценила леди Маргарет.

Сир Патрик почему-то выглядел подавленным, но это не вызвало у меня ни злорадства, ни удовлетворения.

— Мужайтесь, моя леди, — прошептал он, когда я приблизилась к нему. — И простите меня за допущенную слабость.

Жаль, я не успела спросить, о чем он говорил. Судя по виноватому, бегающему взгляду и скромно поджатым уголкам губ, он имел в виду тот свой отказ помочь мне сбежать.

— Довольно! — прервала нас мать-настоятельница. — Мы будем молиться о ваших бессмертных душах. Уезжайте с миром!

Она осенила их символом веры, всадники забрались на лошадей, и небольшая цепочка потянулась к воротам.

А потом они захлопнулись, отрезав меня от внешнего мира.

Глава 15

Человек привыкает ко всему.

Наверное, эта мысль красной нитью шла сквозь каждый день моего пребывания здесь.

Сперва я привыкла к тому, что неведомо как угодила в тело Элеонор и оказалась в дремучем, жестоком мире. Затем — к тряской повозке и пути, что привел меня в обитель. Теперь же я приноровилась жить и в монастыре.

Первые дни были ужасными. Худшими из всех, что выпали мне здесь.

Утро, день и вечер были строго расписаны. На рассвете, сразу после восхода солнца — общая молитва в зале, который служил еще и трапезной. Затем — скудная пища и работа. Днем полагался перерыв, но не для отдыха, а, опять же, для молитвы. И во второй раз мы ели только вечером, после чего вновь наступало время молитвы.

И также полагалось молиться на сон грядущий, но это, к счастью, можно было сделать в келье. Там все же было чуть теплее, чем в огромном зале с высокими каменными сводами, где сквозняк гулял по полу, натертому до блеска коленями послушниц и сестер.

Обитель кормила и обеспечивала себя сама, и это означало, что б о льшей частью необходимых работ занимались мы. Беатрис рассказала, что раз в неделю из ближайшего города пребывает повозка с продуктами, которые невозможно было вырастить самим. Например, в обители не держали ни свиней, ни коров, а потому сыр, молоко и мясо получали как раз в такие дни. Правда, подобную пищу сестры и послушницы ели редко, ведь почти всю неделю мы были вынуждены соблюдать строгий пост.

Хороший был вопрос, зачем же и для кого поступала раз в неделю снедь.

Мясо было под запретом, но, к сожалению, пост разрешал рыбу.

К сожалению — потому, что на эту работу неизменно, раз за разом назначали меня. В первое утро моей новой жизни в обители, когда сестра Эдмунда (я научилась различать их по носам и глазам) отыскала меня за скудно накрытым столом и сказала, что сегодня и завтра я должна буду помогать с ловлей рыбы, сидевшая рядом Беатрис сочувственно выдохнула.

Я не придала этому должного значения. Впрочем, выбора у меня все равно не было, за отказ работать, разумеется, полагалось наказание и всяческое порицание.

Обитель стояла на каменном выступе, возвышаясь над холодным северным морем. Когда мы подъезжали к ней, я не разглядела, но теперь знала, что внизу был галечный пляж, и путь к нему — узкая, крутая тропа — был выбит прямо в скале. Почти лестница, но с осыпавшимися камнями под ногами и веревочным поручнем, натянутым на деревянных колышках, что шли вдоль обрыва.

Море внизу шумело особенно сильно и тяжело, с глухим звуком разбивалось о гальку — будто пыталось вымыть берег до самого камня. Даже воздух здесь казался мокрым, влажным насквозь.

Работа начиналась ранним утром, и холод пробирал до костей. Сначала нужно было распутать сети. Они лежали в плетеных корзинах — мокрые, вонючие, тугие от соли. Каждый узел, каждая петля впивалась в пальцы. Иногда попадалась водоросль, клочья слизи, обломки чьей-то старой снасти.

Обычно мы трудились втроем, и мои соседки по несчастью сменялись через день или два. К концу недели я поняла, что «ловля рыбы» — это своего рода наказание для угодивших в опалу сестер и послушниц.

Вероятно, в опалу я угодила с первой минуты в обители, потому что была единственной, кто не сменялся на этой работе.

К счастью, рыбачили мы не сами. Приходили мужчины — почти старики. В моем мире такое называли «вахтовым методом». Они жили при обители по несколько месяцев, затем им на смену появлялся кто-то еще. Они уходили на лодках в море, расправляли там сети и занимались всем остальным.

Когда они возвращались, уже мы вытаскивали сети на берег. Работа оказалась не столько сложной, сколько отвратительной: мокрые веревки жгли ладони, пальцы не гнулись, рыба скользила и билась, выскальзывая, оставляя на ладонях слизь и чешую. В кожу въедался резкий запах, от него не получалось избавиться, сколько ни три.

Под конец приходилось подниматься с тяжелыми корзинами, в которых еще что-то шевелилось, к обители. До чистки рыбы нас не допускали: этим занимались на кухне, у теплого очага.

В первые дни, вернувшись, я валилась на жёсткий тюфяк без сил и не замечала ни сырого запаха соломы, ни колких палок, что впивались в тело даже сквозь грубую холстину. Я не чувствовала ни рук, ни ног.

И ненавидела рыбу.

Вечерами, после всех молитв, трудов и забот мы с Беатрис тихонько разговаривали.

Я не доверяла ей полностью, не рассказывала о втором дне сундука и старалась повернуться то спиной, то боком, чтобы она не заметила, что я надеваю теплую рубаху под серые хламиды, которые выдала сестра Эдмунда. Наверное, заботливо припрятанные старой служанкой одежда и