над холодным серым морем. Ни деревьев, ни деревень поблизости — только редкие кусты, прижавшиеся к земле, и ветер, который не умолкал ни днем, ни ночью.

Дыхание захватило, когда дорога, по которой мы ехали, вильнула в сторону, и я впервые увидела обитель. С дальнего берега казалось, что она поднималась прямо из камня. Моему взгляду открылись высокие стены, выщербленные ветром и солью, узкие окна-бойницы, массивные ворота, закованные железом. Никаких колоколов, флагов, украшений.

Слева от главной стены, чуть ниже по склону, прятались узкие полосы обработанной земли. Не поля даже, а пятачки, выгрызенные из камня, выровненные вручную и обнесенные низкими каменными бортиками, чтобы не вымывало и выдувало почву. Там определенно росло что-то очень выносливое: капуста, бобы, репа. Мало, но хватало, чтобы не умереть.

Следующим я увидела подобие парника на деревянном каркасе, обтянутом промасленной тканью. Ниже у моря маячило несколько лодок и крюки — кажется, для сушки рыбы.

Дух перехватывало от увиденного. Я порадовалась, что еду в закрытой повозке, и никто не может узреть мое ошеломленное лицо.

Как же они выживали в этом богом забытом месте?

Ответ на вопрос я знала, но не хотела произносить его, пусть и мысленно.

Никак не выживали, наверное.

И точно не все.

Я вспомнила, что в этом мире мне досталось слабое, хрупкое тело. Долго Элеонор здесь не протянет. Доживет ли она до пострига?..

Когда тропа свернула вправо и выровнялась, я поняла — мы на последнем отрезке. Дорога, если это слово вообще применимо, шла вдоль обрыва: продуваемая насквозь, с ободранными кустами по краям. У самых ворот нас уже ждали.

Женщина в строгом черном одеянии, с покрытой головой стояла неподвижно, с прямой спиной и сложенными перед собой руками. Позади нее, словно башни, замерли еще две женщины. Их длинные платья были серыми, а у платка не было белой окантовки.

Когда мы остановились, никто из них не двинулся с места.

Роберт, вопреки собственной гордыне, спешился первым. Он же подошел к женщине в черном и опустился на одно колено и наклонился, чтобы поцеловать инкрустированный драгоценными камнями символ веры, который она держала в руке.

— Да будут благословенны те, кто приходит с миром, — сказала та, возложив ладонь маркизу на голову.

Вероятно, она и была матерью-настоятельницей обители.

Следом за Робертом на землю соскочил сир Патрик, а за ним потянулись и остальные. Каждый подходил к ней, опускался на колено и прикладывался губами к символу, который она держала в руках.

Словно завороженная, я наблюдала за этим церемониальным приветствием, а сама оставалась в повозке, потому что не знала, что делать.

Тем временем мать-настоятельница перевела взгляд в мою сторону и посмотрела прямо в глаза сквозь небольшое прорубленное окошко. Невольно я почувствовала, как что-то внутри сжалось, словно от касания льда.

— Что же, наша новая послушница слишком горда, чтобы поприветствовать нас первой?

У нее был властный, строгий голос, от которого по спине и плечам рассыпались мурашки.

— Скромность — добродетель, — продолжила она так быстро, что я ничего не успела предпринять. — Гордыня — вот что губит душу женщин. Мы это исправим.

К сожалению, в этом я не сомневалась.

На деревянных негнущихся ногах я выбралась из повозки, и на сей раз никто не шагнул вперед, чтобы мне помочь. В лицо тотчас ударил ветер — свежий, хлесткий, соленый. Я вздрогнула. Воздух пах мокрым камнем, водорослями, чем-то металлическим и горьким, будто ржавчиной.

Под взглядами всех собравшихся я подошла к женщине в черной одежде и неловко опустилась на одно колено, надеясь, что я правильно приветствую ее. Ничего иного все равно не оставалось. И когда я коснулась губами символа веры, ее ладонь легла мне на макушку. Но если Роберта она невесомо погладила, то меня сжала почти до боли, впившись пальцами в кожу.

Затем надавила, не позволяя подняться, и переместила руку на подбородок, вздернув его, чтобы я смотрела ей в глаза. Мать-настоятельница сощурилась — наверное, я не успела спрятать бушевавшую в них бурю.

— Теперь ты дома, дитя мое, — певучим голосом, в котором сквозила ледяная угроза, сказала она. — Радуйся, ты обрела свой последний покой и приют. В обители святой Катарины ты отрекаешься от прежней, мирской жизни. Каждой здесь воздается в равной степени. Лаской — за усердие. Наказанием — за непокорство и строптивый нрав. Ты больше не леди Элеонор, маркиза Равенхолл. Ты — бессловесная послушница в моей обители. Запомни это, дитя.

По позвоночнику прокатился мороз. С трудом я смогла сглотнуть, по-прежнему стоя на холодной земле на коленях и вглядываясь в убийственно-ледяные глаза женщины.

Глава 14

Внутри обитель оказалась такой же холодной, серой и мрачной, как и снаружи. Высокие стены с узкими окнами под самым потолком, сквозь которые лился серый, тусклый свет. Каменные давящие своды дышали сыростью и местами поросли мхом. В стылом воздухе пахло плесенью и могильным холодом. Вокруг меня бесшумно сновали безмолвные женщины в серых одеяниях, их длинные подолы подметали гладкий, отполированный тысячами шагов пол.

После приветствия во дворе нас разлучили. Мать-настоятельница удалилась вместе с Робертом, а меня под руки подхватили две ее помощницы: сестры Агата и Эдмунда, и почти уволокли прочь, не дав даже оглянуться. И теперь я шла за ними по длинным коридорам. Они бесконечно петляли, и ощущение было, словно я угодила в лабиринт. Все вокруг казалось узким: проходы, двери, окна.

Мы миновали две деревянные лестницы и один внутренний двор, и когда сестры остановились, я чуть не врезалась им в спины.

— Здесь, — сказала одна — кажется, Агата.

В серых одеяниях, закутанные с ног до головы, они были похожи друг на друга словно близняшки.

Мы стояли перед массивной деревянной дверью. Я сразу же заметила замочную скважину — хорошо, что с внешней стороны не было запора.

Внутри кельи было тесно. На меня смотрели голые стены, два убогих ложа с одинаковыми соломенными матрасами, грубо сколоченные тумбы возле каждого и крошечное окно под потолком. На второй койке уже лежала аккуратно сложенная темная накидка. Значит, я буду здесь не одна.

Спокойствия это не добавляло.

— Ты будешь жить с послушницей Беатрис, — проскрежетала одна из сестер.

— С послушницей? — эхом откликнулась я.

Агата — или Эдмунда? — недовольно скривилась, но соизволила пояснить.

— Сестры живут вместе с сестрами, а послушницы — с послушницами, пока не примут постриг. Чтобы грязь мирской жизни не приставала к нам, — надменно и чопорно произнесла она, задрав худой подбородок.

— И впредь запомни, что ты не смеешь заговаривать первой без разрешения. И