— Так вы поможете мне? — поторопила я, потому что вскоре на нас непременно начнут поглядывать.

— Я не могу, моя леди, — и этот здоровый, сильный рыцарь беспомощно развел руками, как мальчишка.

— Но почему?!

— Кто же о вас теперь позаботится, леди Элеонор? Вы овдовели, лишились поддержки и защиты мужа.

— Он меня бил.

— Мужчине полагается наставлять и вразумлять женщину в минуту слабости, — наставительно произнес сир Патрик, и мне захотелось выцарапать ему глаза. — Со смертью покойного маркиза Равенхолл у вас больше нет ни опоры, ни мужчины, который распоряжался бы вами.

Я прикусила язык, потому что больше всего на свете мне хотелось воскликнуть: «И слава богу!».

Я сама могу распоряжаться и собой, и своей судьбой.

Но за подобные слова, пожалуй, мне грозило бы нечто похуже обители. Сразу на костер или как они казнят женщин, которые хоть немного отличались?..

Потому я сглотнула все восклицания, что рвались из груди, все жалобы на несправедливость и все увещевания, и опустила взгляд.

Сир Патрик счел это за смирение, и его голос смягчился. Он продолжил увещевать.

— У вас не осталось ни мужа, ни отца, ни брата. Его светлость маркиз — ближайший ваш родственник. Грешно противиться судьбе, моя леди. В обители вы найдете приют и успокоение, будете молиться за наши грешные души... Вам некуда бежать. Ваши земли уже не принадлежат вам.

И это говорил человек, который несколько минут назад огрызался и дерзил Роберту! Заявлял о несправедливой судьбе, постигшей Элеонор, и о том, что ее отец, которому сир Патрик был предан, никогда бы подобного не допустил.

А теперь не желал помочь единственной дочери и наследнице своего сюзерена!

— Благодарю вас, сир Патрик, — проскрежетала я, с трудом выталкивая слова, что застревали в горле — настолько все во мне противилось тому, что я говорила. — За вразумление и наставление. И прошу прощения за минуту слабости.

Старый рыцарь не торопился уходить. Но теперь, наконец, решился поднять на меня взгляд и еще несколько минут пристально всматривался в глаза, словно желал удостовериться, что временное помутнение действительно отступило. Что я не обезумела настолько, чтобы решиться жить без «поддержки и опоры» мужчины.

— Я все понимаю, моя леди, — промолвил он спустя длительное молчание. — Вы смятенны, столько всего произошло за последние недели. Вам простительно быть слабой, вы же женщина.

— Благодарю за добрый совет, — проблеяла я голоском кроткой овцы и мягко отодвинулась вглубь повозки, желая прекратить этот ставший тягостным разговор. — Доброй ночи, сир Патрик.

— Доброй ночи, миледи.

С огромным облегчением я захлопнула дверцу и потянула на себя, чтобы удостовериться, что она не откроется случайно. В повозке я осталась почти в полной темноте, но вскоре глаза к ней привыкли, и я начала различать очертания тюфяка и подушек.

Ругать себя было бессмысленно, уговорить сира Патрика на побег стоило попробовать, иначе потом я бы жалела. Заодно получила представление о месте женщины в этом мире — как будто бы я раньше о нем не догадывалась!

Засыпала я той ночью с надеждой проснуться в своем прежнем мире. Пусть и в больничной палате — все лучше, чем в этом средневековом кошмаре.

Но конечно же, утром меня разбудили громкие голоса и шум лагеря. Щеку кололо сено, выбившееся из тюфяка, а шея затекла из-за слишком твердой подушки. Еще не открыв глаз, я поняла, что надежда моя не сбылась, и вскоре мне вновь предстояло встретиться с Робертом, сиром Патриком и остальными, которых я пока не узнавала даже по лицам.

Тело ощущалось грязным, безумно хотелось умыться. Мой наряд не был приспособлен к долгой дороге, все эти юбки, подъюбники и длинные рубашки оказались жутко неудобными в пути. Кое-как стряхнув сено с шероховатой ткани и разобрав пальцами волосы, я толкнула дверь и впустила в повозку свежий воздух.

Небо на горизонте было окрашено нежными, пастельными цветами тихого рассвета. Мы остановились на ночлег в небольшом пролеске, и теперь солнце поднималось над зелеными макушками деревьев. Некоторые листья уже пожелтели, вероятно, в этом мире начиналась ранняя осень. Было прохладно, даже зябко, и я накинула на плечи шерстяную шаль. Воздух пах чем-то упоительно свежим и сладким.

На мое появление почти никто из отряда не обратил внимания. Даже Роберт мазнул равнодушным взглядом, скривившись. А вот сир Патрик подошел, едва заметив, и улыбался вроде бы добродушно, но после ночного разговора я уже не могла ему доверять. Чего в его внимании было больше: желания позаботиться или проконтролировать?..

— Не найдется ли свежей водицы, сир Патрик? — первой обратилась к нему, чтобы не подумал, что я сторонюсь или избегаю.

— Могу проводить вас к ручью, леди Элеонор, — несколько оторопело ответил он.

— Если вас не затруднит, — как можно безмятежнее пропела я и спрыгнула на землю.

— Эй, Финн! — Роберт, заметив, что мы чуть отошли от повозки, окликнул кого-то из своих людей. — Составь-ка компанию леди и старику.

— Будет сделано, м”лорд! — отозвался тот и поспешил за нами.

Я обернулась через плечо: грязное лицо Финна покрывали следы от оспы, нос у него был свернут, глаза — низко и близко посажены, а лоб оказался слишком велик и широк. С трудом подавив дрожь, я перевела взгляд на тропинку перед собой, стараясь не оступиться. Обувь, как и одежда, ощущалась пыточным орудием.

Вода в ручье была ледяной, но зато свежей и чистой. Пальцы замерзли так, что почти не сгибались, но я смогла худо-бедно умыть шею, лицо, руки и пригладить растрепанные волосы.

Затем в молчании и в сопровождении Финна мы вернулись в лагерь. Сир Патрик не заговаривал со мной первым, и я также не обращалась к нему. Хотела немного усыпить бдительность старого рыцаря.

Завтрака как такового не было. Все ели лепешки и куски жесткого мяса, которое я едва смогла прожевать, а запивали не то вином, не то бражкой из бурдюков. Меня тошнило от одного вида, и я предпочла воду из ручья. Идеально было бы ее прокипятить, но, боюсь, за такие придумки здесь также отправляют на костер без особых разговоров.

Очень быстро мы отправились в путь, и второй день в новом мире оказался гораздо, гораздо тяжелее первого.

Дорога была неровной, в ухабинах и колдобинах. Колеса повозки трещали всякий раз, как попадали в яму, грозя расколоться на части. Оглобли угрожающе скрипели, меня покачивало из стороны в сторону, словно на палубе корабля, угодившего в шторм.

Приоткрыв крохотное, прорубленное в дереве оконце, я жадно прислушивалась к разговорам, что вели меж собой солдаты. Роберт ехал впереди, сир Патрик замыкал строй, так что ничьей