— Вот как? Что ж, тогда обсудим твои проступки. Переливание крови, да еще на ходу, в машине! Десять окровавленных шприцев, Ясень, десять!

— Я перелил бы ей больше, чем пятьсот миллилитров, но боялся, что если я свалюсь, то оперировать ее будет некому.

— Молчать, беспредельщик! Что это за варварские методы? Прямое переливание крови запрещено! Риски огромные! Ты мог загреметь под суд!

— Комиссия признала мои действия правомерными. У меня первая отрицательная группа крови. В экстремальной ситуации допустимо переливание такой крови пациентам с любой группой. К тому же я использовал гепарин для предотвращения образования сгустков. Это была крайняя мера, но она позволила Надишь выжить.

— А я бы не признал их правомерными! Есть протоколы, они для всех, их надо соблюдать!

— Нет, если они противоречат здравому смыслу.

— Я понял тебя, Ясень. Плевать на протоколы, правила и социальные нормы… — главврач стряхнул со лба пот. — Но все-таки… кшаанка? Ты ведь образованный человек, из хорошей семьи. Даже если в здешних условиях проблематично отыскать себе ровню, стоило ли опускаться до черни?

— Она мне ровня, — отрезал Ясень. — Впрочем, я пришел не для того, чтобы спорить или выслушивать оскорбления в ее адрес. Мне требуется отпуск.

— На сколько?

— До конца осени. Возможно, и дольше.

— А на кого все дела останутся? Нет уж. Две недели, ни днем больше. И не раньше, чем я найду тебе замену.

— Вы говорили, что уже нашли мне замену.

— Все отменилось в последний момент. Мне придется снова приступить к поискам. Подожди еще какое-то время.

— Я не могу ждать, — упрямо возразил Ясень. — Что ж, тогда я пишу заявление на увольнение. Прямо сейчас.

— Это абсурд, Ясень, — заговорил главврач внезапно присмиревшим тоном. — Вот уж не думал, что ты так труслив, что сбежишь от первого же скандальчика. Собаки лают — ветер носит. Смирись и не обращай внимания.

— Скандальчик ни при чем. Надишь грозит высшая мера. Я перепробовал все доступные методы, привлек все свои связи, но ничего не смог добиться. У меня — и у нее — заканчивается время. Так что я возвращаюсь в Ровенну и буду добиваться справедливости там.

— Ты с ума сошел?! Вокруг тебя толпы кшаанских девиц. Заведи себе другую или несколько, развлекайся, раз уж ты имеешь к ним склонность. Я закрою на твои шашни глаза. Только оставь эти глупости про увольнение!

— Мне не нужные другие. Я эту люблю.

— Что за блажь, Ясень? — взвился главврач. — Тебе шестнадцать лет, что ли? Какое «люблю»? На тебе вся больница. Если ты уйдешь, это будет крайне безответственно!

— Послушайте… — Ясень встал и, облокотившись на столешницу, навис над столом, глядя на главврача сверху вниз. — Я проработал семь лет. Я ни разу не был в отпуске. Когда я впервые уведомил вас, что мне необходим помощник? Практически сразу. Когда вы отреагировали на мои запросы? Никогда.

— Ты всегда справлялся, и…

— И вам было удобно все повесить на меня. Теперь я ухожу. Возникшая при этом затруднительная ситуация — следствие вашей собственной безответственности. Я брал на себя ваши обязанности, но ваши промахи принимать отказываюсь. Мне хватает своих.

— Ты не можешь уйти, не отработав положенные десять дней!

— Я отработаю. А потом все равно уйду.

Главврачу было нелегко проглотить эту горькую таблетку. Все же он преодолел спазм гортани и прибег к последнему аргументу:

— Твоя работа — спасать жизни, помнишь? Не сбежишь же ты, бросив пациентов?

— Уверен, вы не позволите людям умирать в стационаре без медицинской помощи — хотя бы потому, что это испортит вашу годовую статистику. Вам придется обежать все больницы в городе, срочно отыскивая хирурга, потратить силы и нервы, но вы справитесь — куда вам деваться? Послушайте… — Ясень приглушил голос. — Все это время я спасал людей, которые были мне неинтересны, безразличны, а то и откровенно неприятны — просто потому, что это то, что врач делает. Но сейчас я намерен позаботиться о том единственном человеке, который мне по-настоящему важен. Подайте мне лист бумаги.

Главврач со злостью швырнул ему лист.

— Ты еще пожалеешь о своем решении. Я подниму всю документацию, что ты предоставил мне за эти годы. Все переворошу. Выявлю все случаи, когда ты нарушал регламент…

— На это у вас есть время? А на свои прямые обязанности — нет? Разве не вы — глава этой больницы? Почему же тогда вы неделями не появляетесь в своем кабинете?

— Я устрою тебе веселую жизнь, Ясень!

— У вас всего десять дней, чтобы развлекать меня. А затем я вылетаю в Ровенну, — вручив главврачу заявление, Ясень вышел за дверь.

Однако не прошло и минуты, как он возвратился. Главврач, обхвативший плешивую голову руками, резко выпрямился и уставился на него дикими глазами.

— Что еще?

Схватив из стопки пару чистых листов, Ясень начал что-то торопливо писать.

— Что ты делаешь? — осведомился главврач, наблюдая за ним со все большей тревогой.

— Заявление о моей психической нестабильности. Две копии. Оно освободит меня мгновенно. Мне не понравился ваш тон, как и ваша уверенность, что вы можете давить на меня. Я решил, что вы должны быть за это наказаны, — ровным тоном проинформировал Ясень. Закончив, он поставил размашистую подпись. — Теперь ваша печать. Печать! — повторил он, когда главврач не отреагировал.

Главврач злобно шлепнул печатью. Копию заявления Ясень забрал себе.

— Не могу выразить словами, насколько забавной я нахожу эту ситуацию, — сказал он. — Счастливо оставаться… и разгребать все вызванные моим уходом проблемы.

Когда Ясень захлопнул дверь, сквозь нее донесся протяжный, полный бессильной ярости вопль.

* * *

Вечером следующего дня Ясень сошел с самолета в аэропорту Торикина. Было одиннадцатое октября, густо падал снег, вероятно, первый в этом году, и на взлетно-посадочных полосах работали снегоуборочные машины.

Ясень решил поймать такси. Поскольку транспорту было запрещено парковаться непосредственно у аэропорта из антитеррористических соображений, ему предстояло пройти несколько кварталов. На выходе из терминала он замер, оглядываясь вокруг. У прохожих на улице был страшно бледный вид. Он должен был радоваться, что вернулся домой, однако же ощущал себя так, будто его сердце вырвали прочь и зашвырнули куда-то в кшаанский песок — едва живым, кровоточащим изнутри.

Ясеню припомнился тот теплый сентябрьский день, когда он вылетал в Кшаан. Ему было всего двадцать шесть лет, он был начинающим врачом и казался себе всезнающим и смелым. С тех пор у него была масса возможностей убедиться, что это не так. В некоторых ситуациях ему только и оставалось, что стиснуть зубы, притвориться, что все в порядке, и продолжать работать, пытаясь решить нависшую