эти «некоторые люди». По ее мнению, большинство сотрудников следственного изолятора не только не задумывались о ее состоянии, но в принципе не считали ее человеком.

— Даже если нужна, как вы намерены мне ее оказать? — равнодушно осведомилась она.

— Для начала побеседуем.

Надишь хватало бесед со следователями.

— Давайте я не буду тратить силы и нервы, а вы не будете тратить время, и мы прервем этот бесполезный разговор и разойдемся? — предложила она.

— Почему же бесполезный? Напротив, это разговор способен принести тебе очень, очень много пользы. Вот только для этого потребуется расслабиться и открыться.

— Не собираюсь я ни расслабляться с вами, как медуза, ни открываться, как консервная банка, — буркнула Надишь, ощутив прилив раздражения. Она наклонила голову, отказываясь смотреть на синеглазого, и пожалела, что ее волосы заплетены в тугую косу. Вот бы сейчас закутаться в черные пряди и скрыться из виду. — И не нужна мне никакая долбаная психологическая помощь. Пройдет несколько месяцев, и я буду мертва. Что имеет значение в такой ситуации?

— А ты убеждена, что тебя казнят? — спросил синеглазый с ноткой детского любопытства.

— Все к тому идет.

— Ты согласна с выдвинутыми тебе обвинениями?

— С некоторыми.

— С какими не согласна?

— Со всей этой чертовой частью касательно терроризма, — пробормотала Надишь.

— Расскажешь?

— Нет, — заявила Надишь. Отвернувшись, она угрюмо уставилась в землю. Здесь росла кое-какая трава, но редкая и чахлая.

— Тем не менее нам придется продолжить сессию.

Какой настырный ровеннец. Как и в случае Ясеня, его мягкие черты лица не отражали твердый характер. Надишь услышала, как позади распахнулась дверь. Во дворик вошел мужчина, одетый в обычную, не форменную, одежду. Он принес поднос, на котором шатко размещались бутылка вина, пара бокалов и блюдо с фруктами. Дождавшись кивка синеглазого, он вскрыл бутылку, наполнил бокалы и удалился.

— Выпей вина, — потянувшись за бокалом, предложил синеглазый. — Это поможет успокоиться.

— Так у нас психологическая сессия или свидание? — угрюмо уточнила Надишь.

— Я просто пытаюсь получать удовольствие от работы, — пожал плечами синеглазый. Он отпил вино и довольно прищурился.

— Все же я предпочла бы воздержаться. Мне уже предлагали выпить вина и успокоиться, и тогда это плохо для меня закончилось.

— А что случилось? — синеглазый покрутил вино в бокале. Движения красной жидкости очень занимали его.

— Меня изнасиловали, — бросила Надишь, поддавшись внезапному импульсу ошарашить синеглазого чем-то провокационным.

Синеглазый замер на секунду, осмысливая услышанное.

— Я постараюсь воздержаться, — заверил он елейным голосом.

Надишь обожгла его гневным взглядом.

— Что же это за мерзавец, который так с тобой поступил? — осведомился синеглазый. Прекратив игры с вином, он сделал глоток.

Взор Надишь так и лип к бутылке. Вино… За три месяца, проведенные в следственном изоляторе, она регулярно ловила себя на мысли, насколько проще ей было бы воспринимать все происходящее, будь у нее возможность пить без перерыва, никогда не приходя в ясное сознание.

— Такой же ровеннец, как вы, — бросила она рассеянно.

— Где вы познакомились?

— Я не хочу это обсуждать, — опомнилась Надишь.

— А почему бы и нет? — протянул синеглазый. — Я ничего не фиксирую. Более того: распространение информации, полученной в ходе психологической сессии, запрещено. Все сказанное здесь во дворике и останется.

— Мы работали в одной больнице, — процедила Надишь. Лишенная конкретики, эта информация едва ли могла угрожать Ясеню.

— Его наказали за то, как он поступил с тобой?

— Нет. Кто бы его наказал?

— Ты могла на него пожаловаться.

— Кому? И что бы это изменило?

— Хотя власти не афишируют эту информацию, чтобы не оказаться погребенными под грудой доносов, по большей части лживых, но все же защита местного населения в какой-то степени осуществляется, — объяснил синеглазый. — Если бы ты сообщила о случившемся кому-то из других врачей, он был бы обязан доложить куда следует.

Надишь вспомнила осторожные расспросы Леся. Получается, если бы тогда она решилась выговориться, на Ясеня нашли бы управу? Решившись на шантаж и домогательства, докторишка пробежался по острию ножа…

— Если бы я знала, я бы сообщила. Но я не знала и не сообщила. Момент упущен.

— Срок давности не истек. Ты все еще можешь выдвинуть обвинения.

Надишь поерзала на стуле.

— Я бы предпочла этого не делать.

— Почему? Разве ты не рвешься наказать обидчика?

— Я уже по уши в уголовном процессе. Я не буду вовлекать себя в еще один.

— Почему же? Если ты будешь упирать на психологическую травму и плакать достаточно громко, судья может проявить сочувствие, — заметил синеглазый. — Неплохая стратегия для девушки, желающей избежать смертной казни.

— Даже если и так, обвинять его я не стану. Это мое личное дело и мое решение, — огрызнулась Надишь и снова замкнулась. Пусть этот тип что хочет с ней делает, она и слова не произнесет. Тем более что он вялый и полусонный от жары, его будет легко игнорировать.

Синеглазый спокойно опустошил бокал и потянулся за бутылкой. Надишь украдкой покосилась на свой бокал, заманчиво полный. Может быть, это последнее вино в ее жизни. Она упускает шанс.

— Хотя бы ешь фрукты, — посоветовал синеглазый. — У тебя очень нездоровый вид, — ухватив кусок манго, он сунул его в рот и продолжил с набитым ртом: — Недавно я услышал одну занятную историю. Некий ровеннский врач здесь, в Радамунде, явился с повинной, утверждая, что одурманил и изнасиловал кшаанскую медсестру.

Надишь ощутила дурноту. Дворик качнулся перед глазами. Вот сейчас она грохнется со стула, вот прямо сейчас.

— Зачем бы кто-то сам стал сдавать себя властям? — поинтересовалась она нарочито блеклым тоном. — Он сумасшедший?

— Может, совесть замучила, — предположил синеглазый. — Даже если и так, и теперь он все осознал и кается, тюремного срока ему не избежать. Как только будет доказан факт изнасилования, да еще совершенного над человеком, находящимся в заведомо беспомощном состоянии, он схлопочет по полной программе, — синеглазый посмотрел на Надишь, вцепившуюся в стул. — И вот сейчас я думаю… а не ты ли эта медсестра?

Взгляд Надишь испуганно метнулся к лицу синеглазого, и они столкнулись глазами. В этот момент Надишь осознала, что ее собеседник, несмотря на его относительно юный возраст, очень, очень проницательный человек. И сейчас он смотрит прямо ей в душу.

— Нет, — возразила она, уже понимая, что ее ложь не сработает.

— Я по глазам вижу, что да, — усмехнулся синеглазый. — Что ж, тогда тебе придется заговорить об этом, несмотря на твое очевидное нежелание. Только это будет не под пальмой во дворике, а официально под протокол.

— И чего они от меня добьются? — язвительно осведомилась Надишь. Она начала дрожать. Упустив самоконтроль, она схватила бокал вина и опустошила его залпом. — Я скажу, что сама