откровенность и ограничилась кратким: «Я в порядке. Шрам зажил, совсем не болит». Она вышла из камеры, опустила открытку в ящик для исходящей корреспонденции, а по возвращении, подчинившись внезапному порыву, вытащила статуэтку Урлака, запрятанную с глаз долой под уголком матраса, и поставила ее на столик.

Неделю спустя Надишь получила еще одну открытку — на этот раз с изображением тихой лесной поляны. Ясень спрашивал, нужно ли ей что-нибудь. Использовав приложенную открытку, Надишь ответила, что ни в чем не нуждается. За работу заключенные получали зарплату, однако любая наличность в тюрьме была запрещена, так что деньги просто копились на счете, чтобы их можно было забрать после освобождения. «Ты уже нашел работу в Ровенне?» — написала она, не решившись прямо спросить Ясеня, намерен ли он вернуться в Кшаан. «Пока нет», — ответил Ясень. «Тебе не одиноко?» — расхрабрившись, осведомилась Надишь в следующей открытке. «Мой кот Бандит — отличный собеседник», — ответил Ясень.

— Я поняла, что он делает. Хитрый ход, — прокомментировала Верба пять дней спустя, вручив Надишь очередную пару открыток и какой-то предмет, обернутый в грубую коричневую бумагу. Было около семи вечера, заключенные как раз закончили работу и поужинали.

— Что он делает? — спросила Надишь. Взяв предмет, она ощупала его через бумагу. Какая-то книга. Тяжелая.

— В тюрьме есть лимит на письма — не более одного в месяц.

— Почему так? — Надишь развернула книгу, бросила взгляд на обложку и удивленно приподняла брови.

— Все письма обязательно просматриваются и проверяются на предмет запрещенной информации. Однако сотрудников, знающих кшаанский, недостаточно. Обработать весь поток писем они не успевают, вот и ввели лимит, — объяснила Верба.

— Но ведь мне пишут на ровеннском, — возразила Надишь.

— Да, вот только правила есть правила и их соблюдают вне зависимости от. Сказали — одно письмо в месяц, значит, одно. А открытки в правилах не упоминаются. Были бы они на кшаанском, их все равно бы притормозили, но на ровеннском — пропускают. В итоге вы ограничены только скоростью доставки. Впрочем, авиапочта между Ровенной и Кшааном работает очень шустро.

Надишь рассеянно кивнула, уже раскрыв книгу и забегав взглядом по тексту. Когда-то она проходила этот предмет в школе, впрочем, довольно поверхностно. Школьное образование в Кшаане составляло всего девять классов, все изучалось по верхам.

— Ладно, наслаждайся своей... — Верба посмотрела на обложку и закончила недоуменным тоном: —...ботаникой.

Надишь легла на койку, углубившись в чтение. Картинка, изображающая тенистый, таинственный лес, привлекла ее внимание. «Листья растений разных видов распределяются по высоте слоями. Эти слои называют ярусами. В лесу, как правило, различимы следующие ярусы: высокие деревья, подлесок, лесные травы, мхи и лишайники…» Полистав, Надишь нашла описание различных деревьев и скользнула взглядом по странице, отыскивая конкретное название. «Ясень — мощное дерево, достигающее шестидесяти метров в высоту. Светолюбив, но обладает теневыносливостью. Его древесина является особо жесткой и твердой, что позволяет строить из нее грандиозные архитектурные сооружения...» — прочла она и усмехнулась. И все-таки, зачем Ясень прислал ей эту книгу? Ведь он ничего не делал без некоего плана…

«Книга интересная, спасибо, — написала она чуть позже. — В главе о деревьях прочитала о ясене... Вероятно, родители с помощью такого имени пытались придать тебе твердость характера».

«Все верно, — ответил Ясень несколько дней спустя. — А в итоге я оказался так тверд, что они этому не обрадовались».

— Завтра с утра отправишься в лазарет, — уведомила Верба, вручая ей очередную открытку.

Надишь посмотрела на открытку. Пушистый полосатый кот и ваза с цветами. «Если у них есть хоть какие-то мозги, они пристроят тебя в медпункт, — написал Ясень на обороте. — Ведь ты квалифицированная медсестра, умеющая следующее…»

Далее, тесня строчки, он подробно расписал все ее навыки.

— Вы прочитали? — спросила Надишь.

— Дорогуша, это ведь открытка, ее все прочтут, кто только не поленится, — отмахнулась Верба. — Так ты, получается, медсестра…

— Бывшая, — уточнила Надишь.

— Не бывает бывших медсестер. Так же, как и бывших тюремных надзирательниц, — фыркнула Верба. — А этот парень, который шлет тебе открытки, он врач?

— Да. Хирург.

Взгляд Вербы вдруг сделался острым, как два ножа.

— Так это же ты!

— В каком смысле? — растерялась Надишь.

— Та кшаанская медсестра, о которой все говорят в Ровенне!

— Обо мне говорят в Ровенне? С чего бы?

— Твой врач на каждом углу рассказывал, как он тебя изнасиловал и как ты потом пострадала ни за что. И в прессе появлялся, и на телевидении… уверяет, что очень сожалеет, но как по мне, для человека, страдающего от чувства вины, он выглядит уж слишком самодовольным, и публика ему тоже не поверила. А вот тебе сочувствуют, особенно после того, как газеты опубликовали твои фотографии из зала суда — ты там вся такая несчастная и тощая как спичка, бедняга. Услышав мягкий приговор, люди возликовали…

Значит, это благодаря Ясеню ей удалось избежать смертной казни… он спас ее в очередной раз. Попытка привлечь внимание к ее делу за собственный счет выглядела безумной… и одновременно очень в духе Ясеня. Что угодно, лишь бы добиться своего.

— Разговоры до сих пор не стихли. Кшаанские медсестры внезапно стали горячей темой. Даже выпустили серию интервью с ними, — продолжила Верба. — А уж как вопит роанская пресса… расизм, дискриминация, колониализм, прочие «измы» и «ции».

— Плевать мне на роанскую прессу. Роанцы нам не друзья, — Надишь пренебрежительно поджала губы. — Что Ясень? На него завели уголовное дело?

— Нет. Ему запретили въезд в Кшаан аж на десять лет, но с возбуждением уголовного дела возникли какие-то проблемы.

— Хорошо.

Верба просверлила ее взглядом.

— Что тебя в этом радует? Разве он тебя не изнасиловал?

— Изнасиловал. Но потом я влюбилась в него. Я не желаю ему зла.

Верба издала громкий крякающий звук.

— Он так хорошо тебя оттрахал?

— Вообще, да, — призналась Надишь, чуть покраснев.

— Ну ладно, — сказала Верба, похлопав ее по плечу. — Уже что-то. Некоторые мужики и на это не способны.

Надишь вспомнила Джамала.

— Согласна.

Ночью она горько плакала в своей камере, накрывшись с головой покрывалом. Десять лет. Если бы Ясень вернулся в Кшаан, у нее был бы шанс разыскать его. Что касается Ровенны, то Надишь не думала, что с ее уголовным прошлым ей удастся получить разрешение на поездку. Что ж, она хотя бы надеялась, что общественное осуждение не ранит Ясеня слишком сильно. С него же вся критика — как с гуся вода. Только бы ему удалось устроиться на работу… что-то подсказывало Надишь, что теперь это будет непросто.

Утром, вся опухшая от слез и бессонницы, Надишь отправилась в лазарет. Тот был обставлен заметно беднее, чем помещения в