Почему, спросите вы?

Потом что, прежде одноклассницы и злейшего врага, Медина была его троюродной сестрой.

Мама Санжара и тетя Наргиз вместе узнали о беременности – первой у обеих, – ходили в единственную поликлинику в их пгт, вместе уехали в роддом: схватки мамы Санжара оказались ложными – он появился на свет только через четыре дня.

Все плохое, что случалось в его жизни, случилось, потому что Медина была.

* * *

– Михалыч, на месте.

– Уже! Санжар, дорогой, ждешь? Пару часов, не больше, холодно. Если вдруг проблемы какие, мы тут, на привычном месте.

* * *

В машине стало пусто и тихо. Санжар листал фотографии: Медина с кичиком около школы, в гостях у тети Наргиз, кичик сидит на кухне, как будто что-то решает в тетради. Санжар приблизил, точно, просто малюет. Одна фотография внезапно ожила: актовый зал той же школы, в которой учился он и Медина. Санжар почти почувствовал запах: мел, грязная вода, опять без сменки, натоптали, бесеныши.

Дети в актовом зале водили хоровод. Камера снимала издалека, подглядывающе, зумилась потихоньку, приближая спины и руки в руках, качающиеся вверх-вниз. Елки еще не было – рано, до утренников и поборов на подарки еще пара недель, да и Медина в жизни не позволила бы кичику на нее пойти. Через частокол белых спин и черных поп приглядывался центр: в нем стоял сын Санжара, камера двигалась ближе, не стоял, качался из стороны в сторону, глядел наверх, улыбался.

* * *

Медина понесла на третий год – когда каждый звонок матери, каждый приход тещи наползали тревожными тучами: Медина-джан, все ли в порядке? Не в порядке все было из-за Санжара: он не мог спать с Мединой.

Все изменилось, когда ей это надоело. Когда она подняла на него глаза, легко отлепила от пола – тот же насмешливо-детский взгляд, слабо тебе, Санжаргет, конечно слабо, ты младше, ты ниже, ты, ты, ты – стало ритмом, которым Медина стучала головой об кровать, об стену, об полку в ванной, к которой ее прижимал Санжар.

* * *

Санжар-младший, Санжар-оглы родился другим. Странным, непропорциональным. У него была большая голова – она росла быстрее, чем тело. Мама и теща гладили Санжара по спине, снова как в детстве, снова утешая: перерастет, пройдет. Медину не гладил никто. Она была виновата. Санжар виноватым не был.

После рождения Санжар-оглы они не спали больше ни разу. После рождения Санжар-оглы Медина ни разу не поднимала глаза.

* * *

Три года назад пришла его очередь – буквальная, номерная, в списке родственников мужского пола по степени трудоспособности – ехать на заработки, подменять дядю, слегшего с протрузией в позвоночнике, – в Тверь.

Перед отъездом они с Мединой до ночи сидели на кухне. Потом закапризничал кичик, Санжар-младший, Санжар-оглы. Медина ушла успокаивать – и уснула сама. Санжар сидел до первого мягко-утреннего света, потом собрал сумку и ушел на вокзал. Медину и сына будить не стал.

Санжар не признался бы в этом никому, никогда, ни при каких обстоятельствах (от меня ему это, конечно, не скрыть): когда он выходил из квартиры, ничего, кроме облегчения, он не чувствовал.

Сына он не видел третий год. В прошлом году он пошел в первый класс обычной, некоррекционной (тьфу-тьфу, чтобы родственники ничего не подумали) школы. Сегодня, в родном пгт, в родной школе Санжара вокруг его сына вели хоровод.

* * *

В окно машины постучала Валя, помахала приглашающе, позвала за собой. Санжар отвлекся от видео, заглушил машину, втиснулся в пуховик – недавно взял на «Авито», теплый и очень уютный, вышел в темнеющий вечер.

Валя ушла вперед. Санжар удобно шагал по ее следам: сначала через пустую парковку, потом мимо кованых ворот, оградок, могил. Через несколько метров Валя взяла правее и привела Санжара к Михалычу и Маринке. Они сидели чуть поодаль, на раскладных стульях перед раскладным же столом, Маринка в шапке Михалыча, в пледе поверх шубы. Сама Валя бухнулась на каземат на небольшом пьедестале под фотографией. Санжар прошел дальше – до расчищенной таблички – и прочитал:

Воробьев Михаил Владимирович

А в скобках: Михаил Круг.

Около Вали под фотографией и крестом КРУГ повторялся: объемными, гранитными буквами, на которых нарастала искристая мягкая шапка. Валя стряхивала с нее снег – каждый раз, когда вспоминала.

Санжар отошел дальше, стал ближе к табличке. Снег сыпал: он съел звуки скрипа шагов. Мир затих в генеральной паузе.

Снег сыпал и сглаживал движения: Валя бесшумно и плавно двигала рукой, снимая сугробики (простите за кладбищенский неологизм). Маринка медленно поднесла ко рту пластиковую рюмку, а когда опрокинула ее в рот, шапка слетела с ее головы и утонула в нанесенном пухляке за оградкой. Михалыч грузно, но гладко встал, дотянулся до шапки, вернул на Маринкину голову, натянул посильнее – она взвизгнула, но засмеялась. Смех ее тонул в снегопаде, как шапка, безжизненно, пусто, без эха.

Михалыч не сел: прошел ближе к Санжару, утянув за рукав Маринку. Та двинулась за ним полукругом, помогла встать Вале: поднимаясь, Валя последний раз стряхнула снег с объемных букв и встала рядом с Маринкой. Михалыч протянул вторую руку Санжару.

Он дал свою ладонь – голая, она утонула в меховой варежке Михалыча. За вторую ладонь его взяла Валя, заледенелой перчаткой.

Они двинулись против часовой.

Санжар кружился: не легко, как маленький, вокруг себя, а медленно, делая неуклюжие, перекрестные шаги через левую ногу. Санжар кружился и смотрел перед собой, вниз, под ноги. Смотрел и смотрел на то, как снег заносит имя: имя того, кто надеялся, что худо о нем не скажут.

Санжар не знал, сколько они кружились. Просто в какой-то момент понял, что одна рука у него свободна, а Михалыч уводит их змейкой в сторону от могилы. Валя подхватила два стула и кивнула Санжару на столик, он взял его и двинулся за пассажирами. Уходя, Маринка обернулась – и перекрестила камень.

* * *

Стемнело окончательно. Пробка двигалась медленно. Снег валил, воздух был малиновый от стоп-сигналов.

– Ты знаешь, Маринка моя вторая жена.

Михалыч заговорил вдруг, так тихо и глухо, что Санжар подумал, что радио включилось само: что-то вроде канала «Спас» или «Вера».

– С первой мы десять лет прожили. Все как у людей – квартира, дача, сын и дочка. Спокойно было – и скучно. А Миша, Миша мне как родственник был. Никогда его не видел, но он всегда меня выручал. Когда он умер, когда убили его, она меня на