все равно себе остается столько букетов, что ставить некуда. А на третий день они начинают гнить, и ты просыпаешься от приступов тошноты. Развязанные шнурки, порванные колготки. Жи-ши, жи-ши, жи-ши.

Поле спелой ржи. Колосья перешептываются на ветру.

А ей потом до ночи проверять двадцать пять тетрадей. Жи-ши, жи-ши, жи-шы, жи-ши, жы-ши, жи-ши, жы-шы, жи-ши. Как выполоть это все? Как не пропустить ни одного сорняка?

Звонок на большую перемену. Опять двадцать пять. Строить их парами, считать по головам, чтобы отвести в столовую. Двадцать четыре. Где-то сбилась, похоже. Погрозила кулаком, чтобы все замолчали, пересчитала – все равно двадцать четыре. Сойкин, изгой, ябеда и прилипала, доверительно сообщил ей:

– Ангелины Жильцовой нет!

– Как нет?!

– Не вернулась из туалета! – осмелился кто-то.

И сразу загалдели вразнобой двадцать четыре детских голоса:

– Пропала!

– Исчезла!

– Похитили!

– Ой, я боюсь! Вдруг меня тоже похитят?

– А если это маньяк?

Сердце стало таким огромным, что, казалось, грудь вот-вот лопнет. Потом сжалось до размеров горошины, потом снова выросло и ухнуло куда-то в желудок. И правда – Ангелина не вернулась, а ведь полчаса прошло! Как она не заметила?

– Твари! – Генриетта заметалась по кабинету. – Вы почему молчали? Где раньше были? Почему мне никто ничего не сказал?!

Смотрят, взъерошенные, затравленные, насильно загнанные из звонкого золотистого августа в сырой серый октябрь. Конечно, они не виноваты. Самой нужно было смотреть…

– А ну, сели все на свои места, быстро! Я вас еще раз пересчитаю!

Расселись. Пересчитала. А толку-то? Двадцать четыре. Ангелины нет. Остались от нее пустые строчки в тетради, рюкзак «Hello, Kitty» и модный телефон-раскладушка.

А впрочем, чего это она распаниковалась, как девчонка? Наверное, Ангелина просто заблудилась в школе, ошиблась дверью, зашла в чужой класс и, конечно же, вот-вот найдется. Но ведь для этого Генриетте надо выйти и признаться в своем позоре… Она, заслуженный учитель, отличник народного просвещения, почетный гражданин города, не уследила за первоклашкой! Потеряла ребенка прямо во время урока!

Охранник – ее бывший ученик, Вовка Седов, тупица и лентяй, – только покачал бритой головой: – Никого не видел! Никто вообще из кабинетов на первом этаже не выходил.

– Как это никто?! А Ангелина?!

– Без понятия.

Вовка есть Вовка, что с него возьмешь? Раньше в окно смотрел целыми днями, теперь в телефон.

Дети разлетелись, как стайка перепуганных птенцов, и за пять минут разнесли новость по всей школе.

– Ангелина! Ангелина! Ангелина! – разносилось по всем лестничным пролетам, по коридорам и переходам. Директор, учителя, старшеклассники звали ее на все голоса, а в ответ ничего. Тишина, пустота. Вышла девчонка на минуточку – и пропала без следа.

* * *

– Давайте еще раз по порядку, Генриетта Ивановна. – Жанна барабанит по столу ногтями цвета свежей крови, кудряшки взмокли, ресницы слиплись. – Во сколько она вышла?

– Я время не замечала. Минут за пять до перемены.

Вранье, конечно. От силы десять минут от начала урока тогда прошло, вот в чем ужас. И этот обман очень скоро раскроется, Генриетта не маленькая, все понимает.

Жи-ши, жи-ши, жи-ши. Шуршат шины по асфальту. Истерически визжат тормоза.

– Ангелина, Ангелина, Ангелина! Верните мне моего ребенка! – На пороге возникает мать. Высоченные каблуки, крошечная сумочка через плечо, розовый пиджак. Кукла Барби, некрасиво постаревшая от внезапного горя. – Верните немедленно, или я вас всех в тюрьму упрячу!

И, будто в подтверждение ее слов, где-то вдалеке завывает милицейская сирена. С каждой секундой – все ближе, все громче, словно собираясь снести школу звуковой волной.

Генриетта представляет, как утром просыпается на нарах, надевает робу, идет на перекличку… Уж лучше бы обои в цветочек и телевизор с рябью, лучше вязать носки никому, чем шить спецовки в тюремном швейном цеху.

Сердце снова разрастается. Генриетта захлебывается воздухом, то ли хрипит, то ли рычит, как дикий зверь. Кто-то рывком открывает окно, кто-то расстегивает ей верхние пуговицы пиджака, кто-то подает дрожащими руками бесполезный стакан воды. А скорая уже мчится вдогонку милиции, голосит в переулке.

* * *

– Готовь санавиацию на всякий случай. К вам, похоже, важную шишку везут. – Главный врач скорой помощи дозвонился до главного Второй городской. – Нужно будет доставить в областную больницу, если что.

– Важную шишку? Из школы? Ну, насмешил!

– Смешного мало, Виталь. Нам с тобой, в случае чего, прилетит. Лучше распорядись, чтобы приготовили.

– Как скажешь.

* * *

Уже ближе к вечеру в реанимацию приносят записку от Жанны. Навещать пациентов здесь нельзя, даже звонить запрещено, но записку медсестра соглашается зачитать:

«Дорогая Генриетта Ивановна, Ангелину нашли! Она вышла из школы через запасный выход, забралась в заброшенный пристрой, где бывшая учительская квартира, и там пряталась в шкафу. Я уволила дворника и всю охрану. Ангелину отправлю обратно в садик, рано ей еще учиться. Завтра буду беседовать с матерью. Генриетта Ивановна, вы ни в чем не виноваты! Мы вас ждем, выздоравливайте поскорее и возвращайтесь! И не пугайте нас больше! Лечитесь, вы нужны нам!»

Выходит, Ангелина в ее, Генриеттину, бывшую квартиру забралась и там пряталась? Как она там сидела часами – в холоде, в сырости, без еды и воды, без единой игрушки? Генриетта вспомнила, как спешно переезжала из этой конуры в новостройку: только и оставила там сломанный стул да шкаф с дверцей на одной петле.

Но главное – Ангелина нашлась, как же это хорошо! Спит сейчас в своей детской, обнимает мишку или зайца, а мама с папой смотрят на нее, потом переглядываются, беззвучно смеются и плачут, десятки раз без надобности поправляют дочке одеяло или подушку.

Генриетта слабо улыбается. Умоляюще смотрит на медсестру.

– Передайте…

– Тише, тише! – Сестричка, молоденькая, худенькая, подносит пальчик к губам. – Вам пока нельзя много говорить. Волноваться тоже нельзя.

– Я не буду… Вы только передайте – пусть никого из школы не увольняют и не выгоняют. Им еще жить да жить, а мне… Передадите, не забудете?

– Передам, все до словечка. Вы, главное, успокойтесь.

* * *

Ночью Генриетте снится девочка. Две косички, простые банты, красные. Платье тоже красное, подол перепачкан глиной. Генриетта мажет девочке зеленкой разбитые коленки, а та даже не плачет, только чуть морщится. Теребит большую куклу, потом протягивает Генриетте:

– Ее зовут мама, она сама мне сказала. Мама, мама, мама.

Генриетта просыпается в слезах.

– Вы что, разве можно плакать?! Новый приступ будет!

– Я немножко! Пожалуйста…

– Да нисколько нельзя!

Медсестра на посту сменилась. Та, ночная, была вся в белом и полупрозрачная, как привидение, а эта в зеленом халате, крепкая и румяная, прямо картинка из книги русских народных сказок.

– Дышите глубже! Сейчас пойду спрошу