как ты. Мир очень сложен, у меня столько путей… Я даже не знаю сам, что я должен делать. С чего начать. Как выбирать!

– Знаю. Я же беспокоюсь не только за свою дачу. В конце концов, это просто место, хоть и обжитое. Я за тебя беспокоюсь. И поэтому мои малыши о тебе позаботятся.

Так это не я принимал тут наследство, эстафету продолжателя игры. Это меня принимали как наследство – ее паучки.

Через несколько дней мы снова уселись пить чай на террасе.

Балерина, выведенная на чашке искусной рукой художника, по-прежнему надменно косила на меня глаз. Блины были божественны. И абрикосы продолжали падать под действием гравитации…

Но теперь все стало по-другому.

Ночью я должен улететь домой. Меня ждало привычное расщепление и разброд в потоках данных. – Не забывай, что лифт – это моя интеллектуальная и земельная собственность. Юридические преткновения о ее движимости-недвижимости обсуждаются с моим юристом, – напоследок наставляла моя деловая бабуля. – Получишь диплом, может, и заменишь его… Что еще? – Она встала из-за стола зевая. – Ах да. Мне пора на боковую. Варенье убери в холодильник. Эти лекции утомительны. Аж язык заплетается… Она обняла меня на прощание, собрала на жостовский поднос чайный сервиз, которому сто сорок один год, и ушла в избу.

«Пяльцы» со «спицами» остались на столе.

Паук расторопной кистью, как рука картежника, пробежал по зеленому сукну скатерти и положил на «пяльцы» педипальпы, словно готовясь барабанить.

Я ударил «спицей».

Загорелись крохотные точки на «вышивке».

Паук задумчиво отбил триоль.

– Бабуль! Кажется, он мне что-то сказал.

– В любом случае будь вежлив. Его вообще-то зовут Шарль.

Я открыл в памяти записанный за минуту благодаря ИИ бабушкин самодельный русско-паучий словарь. Цветные узоры и тонкие вибрации. Я уже жалел, что не выучил его своим усилием. Мне не хотелось делиться с нейроимплантами тем, что оставляет мне бабушка. Оно вдруг стало очень личным и очень важным.

Но мой ИИ был включен. Все-таки со мной пыталась связаться из города Вика, и курсовая требовала проверки, и под периферийное внимание просилась актуальная лента новостей, и еще был важный-важный контент…

Я отбил «спицей» простую фразу, ошибившись дважды и продолжив ориентироваться по узорным вспышкам.

Шарль вежливо переспросил.

Я представился.

Он сказал, что приятно.

Я спросил…

Нейронет попытался влезть в мою голову. Вирт-линза, скучая в монотонности застывшей сцены, вывалила мне ворох данных о собеседнике. ИИ спрашивал: можно ли раструбить на весь мир, отправить нейрострим в Сеть, показать это чудо на ножках? Я отмахнулся. Обонятельная присадка разложила воздух на тысячу компонентов. Нейроимпланты, не получая запросов, стали впадать в спящий режим.

Я сидел лицом к лицу с Шарлем.

Он сказал.

Я сказал.

Он сказал.

Скрипнула бабушкина тахта.

– Не забудь запереть калитку на ночь! – крикнула она из спальни. – Соседская лайка может метнуться да порезвиться! А мои малыши этого не любят. Могут в шутку и наверх потащить.

Потом я услышал, как она засопела.

Потом я уехал. И дела меня все-таки настигли…

Но этот вечер на даче не исчез, не истек, а продолжал тянуться-виться, как легкая и прочная, неподдельная, паучья нить.

Александра Михайловская

Родилась в Ростове-на-Дону, живет в Москве. Писатель и исследователь творческого письма. Выпускник и преподаватель магистратуры «Литературное мастерство» НИУ ВШЭ. Составитель учебного пособия «Горшочек, вари: рецепты писательской кухни».

Замкнутый круг

Сане

Светофор на переезде мигал в такт поворотнику: щелк-левый, щелк-правый, красный свет смягчен снегопадом до розового. За острым углом шлагбаума тащилась электричка: ее пассажиров Санжар должен ждать на привокзальной площади через четыре с половиной минуты.

С Михалычем Санжар работал давно. Это был один из первых его заказов: вторая неделя в Твери, раскладушка в кухне у дальнего родственника. С тех пор прошло уже три года: а Михалыч до сих пор, заказывая такси по телефону, просил, чтобы приехал Санжар, и Санжар всегда сходил с линии за сорок минут до прибытия электрички – чтобы точно успеть.

Крупный мужчина в шубе – всамделишной, меховой, почти до колена – открыл заднюю дверь. Помог влезть сначала одной женщине: пуховик с узором тигра, шапка с помпоном, валенки, затем второй – тоже шуба, но до пяток, шапки нет, только подмерзшие локоны, запахшие лаком в тепле. Потом сам втиснулся в прямоугольник переднего кресла, с треском отодвинул сиденье: дама позади него взвизгнула, но рассмеялась. Окна такси запотели. – Санжар, хулиган, сто лет!

Хулиганом Санжар не был, а жиганом и подавно. В сервисе Санжар считался одним из лучших сотрудников: уже со стажем, всегда пять звезд. Достаточно стеснительный, чтобы делать замечание о хлопке дверью; достаточно неглупый, чтобы понимать – это его единственный шанс, чтобы подзаработать.

– А точнее, сто зим! Из Москвы выезжали, небо было ясное – широка наша Россия! С Маринкой ты знаком, а это подруга ее, Валя, сегодня трое нас к вам в гости приехало. – Звук голоса Михалыча занял все пространство машины, как он сам – сиденье, от лобового до бокового стекла. – Как ты, дорогой? Как семья?

Стыд маленьким скользким комком защекотал пищевод.

– Как обычно, Михалыч-бей. Едем?

С семьей у Санжара все действительно было обычно. Перед заказом Медина прислала двенадцать фотографий в мессенджере: загрузить их Санжар не успел.

Медина, его жена, была его одноклассницей. Отец сказал: пора жениться, она старшая дочка, младших иначе не возьмут, – бери, Санжар. Санжар взял, отказать Санжар не мог. На свадьбе, вместе со стопками, бесконечно глотал слюну: полный рот желчи, полная голова мыслей – бери, что дали, бери, что дали. Медина была красивая: в новом, вышитом платье, румяная от волнения. Но легче Санжару не становилось, поцелуи под «горько» слаще не делали.

Почему, спросите вы?

Потому что, прежде одноклассницы, Медина была его злейшим врагом.

С Мединой – а еще с Гусейном, Омаром и Лейлой – Санжар провел все детство. Он был младше Медины, причем, позорно, всего на четыре дня, что не мешало ей использовать эти четыре дня в качестве сталебетонного аргумента, с безжалостной сукой – временем – поспорить было нельзя, победить нельзя было тоже. В школе Медина смягчилась: носила ему приветы и пирожки от своей мамы, тети Наргиз, предлагала списать домашку. За это его дразнили: тетькиным сынком, малышом, кичиком.

В месяцы после сватовства Медина стала кроткой до полного ее Санжаром неузнавания. После свадьбы ничего не изменилось: Медина смотрела в пол, подносила ему ужин, собирала судочки на работу. Санжар