и, если бы могла, сейчас бы радостно завиляла хвостом. Меня же целиком охватил, заморозил на месте страх, потому что Теодрик каким-то невообразимым способом узнал, где я, и даже где я теперь живу.

Голова закружилась, в глазах потемнело, стоило только представить, как зверь врывается в дом Нико прямо сейчас. Я сжала письмо до хруста бумаги. Ведь знала, что он так просто от меня не отстанет, но надеялась… На что я вообще надеялась? Что Теодрик оставит в покое ту, что по какой-то странной задумке всех богов считает своей истинной? Не сказать, что я много знала про вервольфов, но успела понять, что истинных они не оставляют. По крайней мере, по собственной воле и пока живы. Это для них равносильно смерти. Даже моя едва обретенная волчица чувствовала тоску, что говорить про альфу, который со своим зверем с рождения?

Да только сама мысль вернуться к альфе, уйти с ним, жить в его стае казалась мне дикой и чуждой. Я человек. Я должна жить здесь: с родными, с Нико, в человеческом городе, стены которого меня защитят от любой напасти…

Стены. Крепость. Я зацепилась за эту мысль, как за последнюю соломинку, за единственный якорь, который не позволял мне, как дикому зверю, заметаться по дому. Мысль, что если бы Теодрик уже был в Крайтоне, он бы стоял передо мной, а не отправлял мальчишку-посыльного. Альфа обычно не церемонился, после моего побега не станет и подавно.

Я заставила себя медленно выдохнуть и разжала кулак со смятой бумагой. Прошмыгнула обратно на кухню: мама с утра отправилась на рынок, малышня была в школе, а Кэти отказывалась лишний раз находиться рядом со мной, поэтому тесто я вымешивала в одиночестве.

У меня тряслись пальцы, пока я открывала конверт, залитый сургучом. Не знала, что буду делать дальше с письменами, но любопытство не позволяло мне бросить письмо в печь. Я всегда предпочитала смотреть своим страхам в лицо.

Вытащив и развернув сложенный вчетверо лист бумаги, я замерла, уставившись на послание во все глаза. Потому что Теодрик вовсе не забыл о моей безграмотности и вряд ли хотел, чтобы я делилась этим письмом с кем-то другим. Это вообще было сложно назвать письмом, потому что альфа воспользовался самым древним способом передавать информацию, доступную с начала времен людям и вервольфам – с помощью рисунков.

На бумаге умелой рукой карандашом были изображены красивая девушка с длинными темными волосами и в красном платье и большой темный волк с оскаленной пастью. Их разделяла длинная крепостная стена.

Теодрик словно сообщал мне, что он еще не нашел способ пробраться в Крайтон, но он точно знает, где я. Осталось только преодолеть стену между нами…

Я так ярко представила нависшую надо мной тень альфы, что бросила рисунок печь. Огонь тут же яростно сожрал бумагу, а вместе с ним послание, которое я бы предпочла не видеть и не знать.

Не нужно это никому видеть. Вот бы огонь сожрал и мое притяжение к альфе тоже!

Мальчишка посыльный теперь приносил мне рисунки от Теодрика ежедневно. Альфа не повторялся: однажды я получила рисунок, где темноволосый мужчина обнимал девушку, а над ними сияли луна и звезды, затем уютный дом на лесной опушке. Если первое послание я восприняла как угрозу, то остальные были больше похожи на подкуп. Теодрик вовсю старался, чтобы его не забыли, только на что рассчитывал? Что я проникнусь и выйду к нему?

Если бы я их собирала, то накопила бы уже семь листов бумаги: по одному на каждый день недели. Но все они отправлялись вслед за первым – в огонь. Мне приходилось каждое утро дежурить в большой комнате, чтобы Кэти даже случайно не перехватила подобное письмо. Конечно, рисунки были той еще загадкой для несведущего человека, но я не хотела рисковать. Потому что сестра после того раза, кажется, возненавидела меня сильнее прежнего. Я искренне не понимала, в чем дело. Не за покинутый же дом она меня ненавидит? Младшие простили меня на следующий день, хотя им подробности моего путешествия никто не рассказывал. На мои прямые вопросы Кэти молчала, а мама лишь разводила руками и отвечала, что до моего возвращения подобного не было. Сестра всегда отличалась характером, но до этого в доме Нико вела себя спокойно. Наверное, я бы и дальше терялась в догадках, если бы в начале следующей недели не застала Кэти, которая рылась в моих вещах в спальне.

У Нико был действительно большой дом, даже наша большая семья помещалась, занимая три свободные спальни. В первой спали близнецы, во второй Кэти и Лисса, в третьей – мама. Я хотела присоединиться к маме, но она отдала спальню мне, а сама переехала к Патрику с Ариной. Сказала, что после того, что я пережила, у меня должен быть свой угол. Что ж, «угол» был немаленьким и казался королевскими палатами после ночевок под звездным небом. С окнами на восток, с широкой кроватью – я на такой спала впервые, с кружевными занавесками на окнах, с массивным сундуком, в котором можно было хранить вещи, и куда я сложила свою одежду. В Крайтоне было не принято, чтобы женщины ходили в мужском, поэтому я носила мамино платье, пока Нико не принес мне два новых. Простых, но добротных. Когда Кэти их увидела, в ее глазах засверкали молнии. Хотя ей-то что завидовать? У сестры платьев было больше, чем у меня сейчас.

Поэтому я удивилась, когда застала Кэти над моим сундуком. Не платья же она пришла мне портить?

– Ты что тут делаешь? – поинтересовалась, скрестив руки на груди.

Сестра подпрыгнула и выпрямилась, ее глаза быстро забегали – наверняка, придумывала ответ. Дома в деревне у нас много всего было общим, но здесь, в доме Нико, все поменялось. Мне достался сундук.

– Если тебе что-то нужно, ты можешь просто попросить, – напомнила я, потому что не хотела ссориться. Более того, я сама хотела нормально поговорить с Кэти и узнать причину ее неприязни. Пора было в этом всем разобраться!

Сестра отзеркалила мою позу и потребовала:

– Тогда покажи мне письма от Нико!

Мои брови поползли вверх. От Нико? Она считает, что эти послания от Нико?

– С чего ты взяла, что он шлет мне письма? – вырвалось у меня неосознанно. Я тут же прикусила язык, но было поздно.

– А кто еще? – опешила Кэти. – От кого еще ты ждешь писем с таким нетерпением?

– Я не жду…

– Ждешь! И лучше бы ты все рассказала Нико, потому