полумраке, рассеченном косыми солнечными клинками, стоял прототип первой в мире машины. Он сиял драгоценным блеском, а золотые вензеля на дверцах, казалось, плавили металл. Медь радиатора ловила свет, вспыхивая звездами. Не транспортное средство, а некий трон на колесах, символ власти, дерзости и наступающего будущего.

Екатерина встала и приложила руку к сердцу. Гнев на мгновение отступил. На ее лице читалось почти детское восхищение. Рука в перчатке скользнула по гладкому, холодному крылу.

— Она готова… — прошептала княжна.

— Она готова стоять, но не бежать! — Кулибин вновь возник рядом, хватая ее за рукав амазонки. Страх за машину — и за жизнь этой сумасбродки — вытеснил остатки разума и почтения. — Ваше Высочество, вы не понимаете! Механизм сырой! Тяги не обжаты! Руль тугой, как мельничный жернов! Мотор — зверь, взбрыкнет, как жеребец-трехлетка!

Раскинув руки распятием, он закрыл собой капот. Седые волосы растрепались, глаза горели фанатичным блеском.

— Хоть убей, матушка! — прохрипел он. — Грех на душу не возьму! Убьетесь — мне каторга, а вас… вас не вернешь! Я Григорию слово дал!

Свита у ворот недовольно зашепталась неслыханной, вопиющей дерзости. Мещанин, наемный механик преграждал путь сестре Императора, да еще и хватал за одежду. Офицеры побледнели. Рука адъютанта легла на эфес, ожидая знака, чтобы снести безумцу голову.

Глаза Екатерины сузились в ледяные щели. Медленно, с выражением брезгливого недоумения, она сняла пальцы механика со своего рукава и отряхнула перчатку, словно коснулась нечистот.

— Ты забываешься, старик, — тихий голос княжны звучал так, что казалось будто в цеху резко стало холодно. — Седина и заслуги дают право командовать мной? Я должна спрашивать разрешения у слуги?

Она даже не повысила голос, повернула голову к адъютанту и едва заметно, одними ресницами, кивнула.

— Уберите.

Два рослых улана, подхватив Кулибина под руки, легко, как тряпичную куклу, оторвали его от земли.

— Не смейте! — старик беспомощно сучил ногами в воздухе. — Пустите!

Его впечатали в стену, лишив возможности двигаться. Хрипя и дергаясь, оставалось только смотреть, как княжна подходит к его детищу.

Дверца распахнулась. Екатерина устроилась за рулем, оправила юбки, положила ладони на полированное дерево. Она испытывала чувство, которого жаждала месяцами. Власть над машиной. Мир у ног, готовый сорваться с места по одному приказу.

Но что дальше?

Она оглядела кабину. Рычаги, педали, какие-то стрелки — все чуждое, непонятное. Попытка повернуть руль провалилась — колеса будто приросли к полу. Педаль ушла в пол, но ничего не произошло.

— Как ее завести? — пробормотала она, чувствуя закипающее раздражение. — Григорий… черт бы его побрал с его секретами… Он крутил спереди… Ручку…

Взгляд княжны уперся в адъютанта — готового умереть за Отечество, но понятия не имеющего, что делать с этим чудом.

— Заводите! — перчатка указала на капот. — Крутите эту… рукоять!

Офицер кинулся выполнять приказ. Изогнутый «кривой стартер» торчал из-под бампера, как насмешка. Бравый вояка ухватился за железо. Попробовал провернуть. Мотор даже не шелохнулся. Он налег сильнее, дернул, сорвал руку, ударившись о металл, и выругался сквозь зубы, забыв о присутствии дамы.

— Не так! — заорал от стены Кулибин. — Порвешь все, дубина стоеросовая!

Екатерина в ярости ударила кулаком по рулю.

— Бездари! Я хочу ехать! Сейчас! Вы что, не можете завести одну телегу?

Варварство. Офицер, озверев от боли в сбитых пальцах, рвал стартер рывками, рискуя свернуть вал. В кабине княжна с силой вгоняла рычаг в паз. Раздался скрежет шестерен.

Кулибин округлил глаза. Они ломали машину, убивали мечту.

— Стойте! — вопль, в который Кулибин вложил остатки сил, перекрыл шум. — Стойте, Христа ради!

Рывок — локоть врезался улану в солнечное сплетение. Свобода.

— Я сам! Я поведу! Отойди!

Он подлетел к машине, отшвырнув незадачливого адъютанта. Руки дрожали, но движения оставались точными, отработанными годами. Зажигание. Подача топлива.

— Ваше Высочество, — прохрипел он, вцепившись в борт и глядя на Екатерину снизу вверх. — Умоляю. Пересядьте. Вы не справитесь. Она норовистая. Ученики мои еще зеленые, только я знаю ее норов. Только я удержу.

Екатерина посмотрела на него. В глазах все еще полыхал гнев, но теперь к нему присоединились растерянность и страх. Она поняла, что сама не тронется. Этот грязный, лохматый старик был единственным ключом к свободе. Она жестом остановила двоих незадачливых кулибинских конвоиров, которые собирались оттащить его повторно.

— Вы повезете? — голос прозвучал надменно, но это явно была капитуляция.

— Повезу, — обреченно кивнул он. — Куда скажете. Только дайте мне руль. Не губите.

Секундное колебание. Гордость требовала выгнать наглеца, приказать выпороть на конюшне, но жажда скорости оказалась сильнее.

— Хорошо, — бросила она, пересаживаясь на пассажирское сиденье и оправляя амазонку. — Везите. Но быстро. Я хочу ветра. И не смейте плестись, как черепаха.

Кулибин рукавом отер пот со лба. Машина спасена.

Он подошел к капоту. Пальцы сомкнулись на рукояти стартера.

— Ну, родимая… — прошептал он одними губами. — Не подведи.

Рывок.

Мотор чихнул, выплюнул облако сизого дыма и ровно, мощно, уверенно зарычал.

Обойдя машину, он тяжело, словно прибавив разом сто лет, опустился за руль. Руки легли на теплое дерево, ноги нашли педали.

Ворота завода были распахнуты настежь. За ними ждал тракт.

— Готовы?

— Гони! — приказала Екатерина, в ее глазах вспыхнул безумный огонь.

Устроившись в кресле, обтянутом английской кожей цвета бычьей крови, Кулибин положил ладони на массивный обод. Пальцы предательски подрагивали.

Впереди, рассекая пространство подобно носу быстроходной шхуны, уходил вдаль бесконечный капот. Безымянный шедевр, созданный Григорием. Замерзшая капля. Плавные обводы крыльев перетекали в кузов, игнорируя углы. Вдоль всей длины, от радиатора до заостренного хвоста, тянулся высокий гребень, прошитый сотнями медных заклепок — позвоночник механического зверя.

Однако сейчас эта красота дышала угрозой. Интуиция старого мастера вопила: зверь не объезжен. Механизм сырой, не готовый к скачке.

— Гони! — повторно приказала Екатерина.

Кулибин размашисто перекрестился. Машина вздрогнула всем корпусом, рявкнула выхлопом и рванула с места.

Ворота остались позади. Под колеса лег Тверской тракт. Утрамбованный щебень, едва просохший после распутицы, таил в себе коварство скрытых ям и окаменевших колей.

Скорость все увеличивалась.

Для эпохи карет и неспешных дилижансов происходящее казалось безумием. За толстым ветровым стеклом в латунной раме мир превратился в смазанную зелено-коричневую полосу. Деревья слились в сплошной частокол. Грохот мотора, многократно усиленный лесным эхом, разносился на версту.

Крестьяне в полях бросали мотыги, валясь в грязь и закрывая головы руками. Не иначе — огненная колесница Ильи Пророка или дьявольская повозка, вырвавшаяся из преисподней. Кулибин был уверен, что только такие мысли могли быть у них.

Екатерина упивалась происходящим. Скорость била в голову крепче шампанского. Она громко и дико хохотала, запрокинув голову.

— Быстрее! — крик утонул в гуле двигателя. — Быстрее, старик! Я хочу