В голове, как заезженная пластинка, крутилась одна и та же картина. Черный ручей. Перевернутая машина. И лицо Великой княжны Екатерины Павловны.

Воображение рисовало жуткие детали. Любимая сестра Александра. «Тверская полубогиня». И теперь — шрамы.

В девятнадцатом веке нет пластической хирургии. Нет лазеров, нет шлифовки. Любой глубокий порез являлся шрамом на всю жизнь. Это конец светской жизни, конец матримониальным планам. Я решил поиграть в прогрессора, решил дать им технологии, к которым они не готовы. А вместо триумфа получил катастрофу.

Меня втолкнули в комнату без окон. Каменный мешок, освещенный одинокой сальной свечой. В углу — топчан с соломенным тюфяком, ведро. Стол, привинченный к полу. Одиночка для особо важных.

Офицер остался у двери.

— Ждать, — коротко бросил офицер.

Дверь захлопнулась. Загремел засов. Я остался один.

Опустившись на жесткий топчан, я прислонился затылком к холодной и влажной стене. Сил не было даже на страх. Только бесконечная усталость.

Я ведь знал. Знал, что Кулибин — фанатик. Что Екатерина — сумасшедшая, повернутая на свое желании доказать миру свое величие. Я должен был стоять над ними с палкой. Я должен был лично проверить каждый винт. Но я позволил себе расслабиться. Ушел в творчество, в ювелирку, спрятался в своей скорлупе в Архангельском.

Человеческий фактор — самая ненадежная деталь любого механизма.

Последствия будут чудовищными. Я перебирал в уме расклады, и ни один вариант не сходился.

Аракчеев. Для него я был выскочкой, гражданским штафиркой, который лезет не в свое дело. Теперь у него на руках все козыри. Он скажет Императору: «Я предупреждал, Ваше Величество. Эти машины — от дьявола. Этот ювелир — шарлатан, погубивший Вашу сестру». И Александр поверит. Потому что горю нужен виноватый.

Мария Федоровна. Вдовствующая императрица. Мать. Для нее Екатерина — свет в окошке. По крайней мере, в те моменты, когда дочь ее не бесит своими безумствами. Удар хватил ее? Если она оправится, то сделает все, чтобы я сгнил в Шлиссельбурге. Или в Сибири. Ювелир, изуродовавший принцессу. Да меня толпа на куски порвет, стоит только пустить слух.

А мои защитники? Юсуповы? Они богаты, влиятельны, но против гнева Романовых они не устоят. При всем их могуществе.

Сама Екатерина?

Я горько усмехнулся в темноту. Женская психология в этом веке проста. Она могла восхищаться моим умом, пока я был полезен. Пока я обещал ей власть и будущее. Но сейчас, глядя в зеркало на исполосованное лицо, она будет ненавидеть меня лютой ненавистью. Я — автор ее уродства. Я — причина ее краха. Она первая подпишет мне приказ на казнь.

Я сунул руку в карман камзола. Странно, что не обыскали. Видимо, посчитали, что у ювелира не может быть ничего опаснее носового платка.

Пальцы нащупали сложенный лист плотной бумаги. Эскиз для Жозефины. Кажется, не дождется она своего заказа.

Ирония судьбы. Жозефина просила сохранить память о прошлом. А я уничтожил будущее другой женщины. Я хотел создать машину времени, чтобы вернуть счастье, а создал машину смерти, которая отняла красоту.

На другом пальце сидел мой перстень-инструмент.

Я снял кольцо и щелкнул пружиной. Линза блеснула в свете огарка.

Поднес к глазу, глядя на эскиз через увеличение. Линии превратились в черные траншеи, бумага стала рыхлой, похожей на снежное поле, изрытое воронками.

Все дело в масштабе.

Когда смотришь на историю из двадцать первого века, все кажется простым. Наполеон, Александр, 1812 год. Схемы, даты, итоги. Мы думаем, что знаем, как все работает. Мы думаем, что можем прийти и «поправить», «улучшить», «оптимизировать».

Но когда ты внутри, когда ты смотришь через лупу реальности… Ты видишь грязь.

Маленькая трещина в оси. Пузырек воздуха в металле, который кузнец пропустил, потому что с похмелья дрогнула рука. Камешек на дороге, попавший под колесо. Или еще какая причина — и все. Империи рушатся от таких вот мелочей.

А какие грандиозные планы были. Вместо обычной мастерской, где царит «как бог на душу положит», создавался слаженный механизм. Этому веку требовалась прививка стандарта. Понятие допуска в долю миллиметра, которое местные ремесленники принимали за барский каприз. Работа по лекалам, выверка каждого угла, штифта и сопряжения деталей стали бы обязательными. Из неочищенной руды человеческого фактора выплавлялась легированная сталь дисциплины.

Успех казался близким. Чудовищная самонадеянность.

Хаос никуда не исчез, а только затаился. Подобно каверне внутри золотого слитка, скрытой под зеркальной полировкой, он ждал первой серьезной нагрузки, чтобы разорвать металл. Засада была устроена за тем проклятым поворотом у Черного ручья: там физика победила механику, и случайность перечеркнула расчет.

Лупа с щелчком вернулась в оправу перстня. Этот инструмент в этом каменном мешке выглядел насмешкой.

Жесткий топчан и пляска теней от огарка свечи помогли осознать ситуацию в полной мере. Вот и сказочке конец.

Случившееся нельзя исправить. Трещину в эмали можно залить и запечь заново, но текущая катастрофа иного рода.

Корень проблемы лежит в людях.

Этот материал капризнее хрупкого изумруда. Люди полны обиды, страха и уязвленного самолюбия.

Для моих врагов, Марии Федоровны и самого Александра мастер, создающий чудеса, превратился в изъян. Дефект. Черное угольное включение в бриллианте их величия. За неимением лазера камень расколют молотком, лишь бы избавиться от пятна. Обида и испуг в сочетании с абсолютной властью карать не оставляют шансов.

Кулибина, скорее всего, ждет смерть. Видит Бог, такой исход станет актом высшего милосердия.

Могила избавит старика от позора. Ему не придется, опустив седую голову, наблюдать, как вложенную в «самобеглую коляску» душу объявляют дьявольским умыслом. Как толпа, подстрекаемая духовенством, тащит «Зверя» на площадь под удары кувалд и предает огню. Как чертежи разлетаются клочьями.

Меня же ждет иная участь. Дознаватели императора не ювелиры. Их ремесло — грубая ковка. Человеческий материал там нагревают на горне страха, вытягивают жилы через фильеры, добиваясь нужной формы показаний. Правда там никому не нужна. Требуется признание в умысле и заговоре. И они его получат, даже ценой разбора меня на запчасти.

Я вспомнил образ Екатерины Павловны.

Цвет глаз забылся, остался лишь горевший в них огонь. Ювелиры называют это «дисперсией» — способностью камня разлагать белый свет на радужные вспышки. Ее взгляд обладал невероятной дисперсией. Жадный блеск амбиций, жажда полета, стремление вырваться за рамки скучного и медлительного девятнадцатого века.

Она напоминала рубин редкой, фантазийной огранки — твердый, красивый, но с внутренним напряжением, готовый треснуть от неосторожного удара. В попытке обогнать эпоху она требовала скорости, игнорируя цену.

И эту скорость она получила. Старый дурак из будущего вручил ребенку заряженный пистолет, потакая желанию поиграть в