Стоило сделать последний глоток кофе, как кабинет в мастерской брала штурмом суровая реальность.

— Григорий Пантелеич, поставщик кирпича требует задаток, угрожая остановить телеги у заставы! — докладывал Штольц, потрясая накладными. — Лес для казарм сырой, его поведет. Жду указаний.

Массируя виски, я пытался вытеснить из головы блеск золота и сосредоточиться на проблемах сушки древесины.

— Задаток выдать, затребовав расписку. Включите пункт о неустойке за каждый час простоя. Лес — в сушильни, печи топить круглосуточно. И почему этим вопросом я занимаюсь, а не назначенный Борисом Николаевичем управляющий?

Немец равел руками, что-то проблеяв о том, что не нашел оного.

Едва он исчез, порог переступал Толстой. Раскрасневшийся, в запыленных сапогах, он приносил с собой запах сгоревшего пороха.

— Гриша, садовник, старый пень, встал грудью у дубовой рощи! Запрещает рубить просеки для стрельбища, вопит о варварстве и памяти предков. Мне же требуется сектор обстрела на триста саженей!

— Оставь дубы в покое, Федор, — я тяжело вздохнул, опираясь на трость. — Память важнее. Веди просеки в обход. Объясни егерям: стрельба через кустарник усложнит задачу, добавит тренировке интереса.

Следом эстафету перехватывал Борис. Юный князь бредил своим будущим штабом.

— Мастер, есть идея… Сделаем стол вогнутым. Так удобнее охватывать взглядом края карты. И шкафы… требуются шкафы с потайными секциями для шифров.

Выслушивая, кивая, набрасывая эскизы мебели и утверждая сметы, я параллельно мирил интендантов с прорабами. Генерал, вынужденный вместо планирования сражения латать сапоги рядовым, чувствовал бы себя схожим образом. Все считали, что я решу любую проблему, либо смогу направить их на верный путь ее решения. Я же командовал, возводил эту карманную империю, однако внутри разрасталась ноющая тоска.

Роль строителя, стратега, дипломата и няньки для великих мира сего сидела в печенках. Душа просила ювелирного дела.

Едва дверь за последним посетителем захлопывалась, в замке дважды проворачивался ключ. Для надежности ручку подпирала спинка стула.

Паранойя, Толя, паранойя.

На столе, среди вороха деловых бумаг, белел одинокий конверт, письмо Жозефины.

Текст был выучен наизусть. Каждая буква отпечаталась в памяти.

Сделайте так, чтобы я помнила. Фраза стала моим наваждением. Она звучала в голове при взгляде на чертежи завода, во время споров с Толстым, в моменты бессонницы. Давненько у меня не зудело от заказов. Даже не припомню, когда в последний раз такое было.

Заказчица требовала невозможного. Вернуть прошлое. Заковать в металл то, что утекло, подобно воде сквозь пальцы: любовь, молодость, надежду. Тень того Наполеона, которого она знала до превращения в бронзового истукана на троне.

Я устроился за верстаком, сжимая в пальцах кусок воска. Мягкий, податливый материал, пахнущий медом, согревался в ладони. Пальцы мяли его, пытаясь нащупать форму будущей идеи, думая быстрее разума.

Что предложить императрице?

Медальон? Банально и слишком просто для такой боли. Открыть крышку, увидеть портрет, захлопнуть — жест, достойный надгробия, а не живого воспоминания. Требуется жизнь.

Часы? Символ неумолимого времени выглядит жестоко. Каждый удар маятника станет напоминанием о старости, в то время как он ведет под венец молодую австрийку. Тик-так — ты одна. Тик-так — он с другой. Изощренная пытка.

Музыкальная шкатулка? Мелодия пробуждает эмоции, безусловно. Однако звук растворяется в воздухе, а Жозефина жаждет осязаемого. Вещи, которую можно сжать в руке, ощущая ее тяжесть.

В памяти всплыло «Зеркало Судьбы», мое первое изделие для нее. Медальон, отражающий образ ее возлюбленного. Сильный ход, ставший эдаким уровнем его мастерства. Ей необходим возврат во времена абсолютного счастья.

Ей нужно что? Кино? Хроника их любви.

Задача кажется невыполнимой.

Скатывая из воска шарики, сплющивая их в лепестки и сворачивая в спирали, я искал пальцами ответ, ускользающий от логики.

Автомат? Механическая кукла? Наполеон, строчащий письмо? Громоздко, сложно и… отдает ужасом. Механические люди всегда вызывают оторопь.

Сложный оптический артефакт? Линзы и призмы, проецирующие изображение при нужном свете, наподобие «волшебного фонаря»? Красиво, но требует темноты и экрана. Жозефине же нужна интимность. Тайна, умещающаяся в ладони.

Удержать мгновение.

Взгляд уперся в кусок воска.

Память лишена статики. Это движение, путь от вехи к вехе. Первая встреча. Итальянский поход. Египет. Письма, полные страсти. Коронация, где он, бросив вызов Папе, сам возложил венец на ее голову. И развод.

Путь. Траектория. Линия жизни.

Воск в моих руках вытянулся в длинную, тонкую нить, свернувшуюся в сложную петлю. Лента Мебиуса? Мимо. Спираль. Замкнутый круг, стремящийся к вершине, чтобы там оборваться.

Идея! Механизм, игнорирующий часы и минуты ради демонстрации событий. Устройство для фиксации моментов, выносящее само время за скобки.

Зафиксировать идею на бумаге так и не удалось — постоянно дергали. Запертая дверь не спасала, стучались, пока не открою. К середине недели суматоха достигла пика. В тот самый момент, когда желание послать окружающий мир к лешему стало почти нестерпимым, усадьбу взбудоражило появление курьера. Взмыленный, покрытый грязью с головы до пят, он доставил пакет из Твери. Смазанная печать и крошащийся сургуч красноречиво говорили о безумной гонке.

Пакет был вскрыт прямо в холле, не доходя до кабинета.

Послание оказалось под стать автору — Ивану Петровичу Кулибину. Оно было сумбурным, восторженным, испещренным скачущим крупным почерком, обильно сдобренное кляксами и жирными подчеркиваниями. От бумаги разило машинным маслом.

«Григорий! Друг мой! Победа! — вопили неровные строки. — Поток пошел! Поверишь ли, мои механики освоили работу по лекалам. Поначалу плевались, ворчали, принимая меня за самодура, заставляющего совать железки в скобы. Зато теперь — гляди-ка! Идем с опережением!»

Брови сами поползли на лоб. Опережение графика? В инженерном деле чудес не бывает: выигрыш во времени неизбежно оплачивается потерей качества. Тревожный звоночек, однако.

Я впился в следующие строки.

«Вчера собрали первый образец! Досрочно! Детали встали на места почти без усилий! Зверь рычит, Григорий! Мотор работает ровно. Обкатали во дворе, перепугав кур до икоты. Адъютант княжны, которого прокатили с ветерком, в полном восторге, едва усы не проглотил. Завтра выгоняем на тракт, проверим на скорости. Сохранив такой темп, сдадим заказ задолго до срока! Княжна будет довольна!»

Рука с письмом бессильно опустилась. «Раньше срока».

Эти слова выли сиреной. Спешка — убийца надежности. Когда создаешь принципиально новое, сложное устройство, и все получается подозрительно гладко и быстро — жди беды. Закон Мерфи никто не отменял даже в девятнадцатом веке.

Кулибин — гений, спору нет, однако человек увлекающийся. В азарте, в стремлении угодить Великой княжне и утереть нос столичным снобам, он вполне мог пропустить критическую мелочь.

Первым порывом было немедленно строчить ответ, требуя остановить испытания до моего приезда. Пришлось одернуть себя. Я сам назначил его главным, дав карт-бланш. Начнешь дергать мастера — собьешь ритм и