Она будто жила этой гонкой. Хваталась за борт, привставала, тыча пальцем в поля, в небо, в шарахающихся птиц.

— Смотри! Мы обгоняем ветер!

Взгляд Кулибина прикипел к дороге, фиксируя каждую рытвину и камень. Тяжелая, инертная махина требовала полной отдачи. Мышцы ныли, удерживая курс. «Зверь» рыскал, норовил спрыгнуть в придорожную канаву.

— Ваше Высочество! — прохрипел старик, не отрывая глаз от пляшущего горизонта. — Сядьте! Ради Христа!

— Трусу место на печи! — рассмеялась она. — Жми!

Толчок в плечо. Рука механика соскользнула с полированного дерева. Машину вильнуло. Покрывшись холодным потом, он едва успел выровнять траекторию.

— Не мешайте! — заорал он в отчаянии.

Впереди открылся спуск. Затяжной уклон к Черному ручью, заканчивающийся резким поворотом вокруг оврага. Гиблое место. Даже лихие ямщики здесь натягивали вожжи до треска.

Кулибин знал, что нужно гасить инерцию. Тормозить двигателем, аккуратно, на грани срыва.

Нога ушла с педали газа, рука потянулась к рычагу стояночного тормоза.

— Нет! — вопль Екатерины ударил по ушам. — Не смей! Там горка! Мы взлетим!

В порыве азарта она взмахнула руками. Кулибин силясь оттолкнуть ее руку, сильнее нажал на газ.

Мотор взревел, захлебываясь обогащенной смесью. Обороты скакнули. Вместо замедления машина прыгнула вперед, под уклон.

— Дура! — заорал Кулибин. — Что ты делаешь⁈

Попытка сбросить газ, нащупать тормоз — поздно. Медная махина неслась вниз, как камень из пращи. Физика вступила в свои права.

Поворот приближался. Стена леса, обрыв, узкая лента дороги.

Вцепившись в руль, Кулибин пытался вписать болид в дугу. Колеса стонали, сдираясь об грунт, но центробежная сила безжалостно швыряла «Зверя» к внешней бровке.

Левое переднее колесо угодило в глубокую, окаменевшую колею.

Удар вырвал руль из рук, почти ломая пальцы.

Машину подбросило в воздух. Нос задрался, вспарывая небо.

Мир крутанулся вокруг оси: синева, земля, снова синева, сверкающее на солнце медное брюхо. Короткий, пронзительный вскрик Екатерины оборвался, заглушенный ревом потерявшего нагрузку мотора. Кувырок. Время сжалось. Ни схватиться, ни сгруппироваться. Вращающийся набор картинок из осколков стекла, превратившихся в тысячи кинжалов, и перекошенного лица княжны.

Он понял, что это конец.

* * *

Тишина воцарилась в овраге. Разом исчезли рев мотора и свист ветра. Остался тонкий, змеиный сип пара из пробитого радиатора да бульканье кипящей воды, стекающей на траву. Воздух стал тошнотворным: коктейль из раскаленного металла и сырой, развороченной земли.

Иван Петрович открыл глаза.

Мир висел вверх тормашками. Глина и корни ивняка нависали над головой, а серое небо оказалось внизу. Он болтался в кожаной петле — гришинском приспособлении. Жесткая кожа врезалась в ребра, мешая дышать, но именно она не дала черепу встретиться с камнями.

«Живой…» — слабо мелькнула мысль, с оттенком удивления.

Попытка пошевелиться отозвалась вспышкой боли. Левая рука висела плетью — пальцы, до последнего сжимавшие руль, были вывернуты.

Память возвращалась медленно.

— Княжна…

Поворот головы — хруст шейных позвонков. Пассажирское место пустовало. Ремень, который Екатерина Павловна презрительно отшвырнула, болтался перебитым крылом. Дверь сорвало с петель.

Застонав, Кулибин нащупал пряжку здоровой рукой. Щелчок и он упал на потолок кабины, ставший полом, усыпанным стеклянной крошкой. Осколки впились в ладони, но боль потерялась на фоне желания отыскать княжну.

Раздирая камзол об искореженный металл, он выбрался наружу.

Екатерина лежала в нескольких саженях, на склоне оврага — там, куда ее швырнула центробежная сила при первом кувырке. Неестественно, изломанно, раскинув руки. Роскошная амазонка превратилась в грязные лохмотья.

Кулибин пополз. Цеплялся за траву, подтягивал непослушное тело, оставляя за собой борозду в грязи.

— Ваше Высочество… — шепот смешивался с кровью из разбитой губы. — Катерина… Жива?

Дополз. Коснулся плеча. Теплая. Грудь вздымалась судорожными рывками. Жива.

С трудом перевернув ее на спину, он отшатнулся, зажав рот ладонью, чтобы задавить крик.

От виска до подбородка пролегла рваная траншея, пропаханная острой кромкой меди. Кровавое месиво вместо щеки.

— Зачем… — выдохнул старик, пытаясь грязными пальцами стереть кровь, но лишь размазывая багровые разводы. — Я же говорил… говорил, не надо…

Екатерина тонко и жалобно застонала. Сознание не возвращалось, и это было милостью.

Нельзя оставлять так. Кровь шла толчками. Он зубами рванул подол рубахи, скомкал лоскут и прижал к ране. Она дернулась, но глаз не открыла.

— Терпи, родная. Сейчас наши будут. Спасут.

Земля дрогнула. Сверху, с тракта, донесся нарастающий шум. Топот, крики.

— Сюда! В овраг! След ведет туда!

Свита. Уланы, отставшие от машины, гнали коней, предчувствуя беду. На краю обрыва возникли силуэты всадников. Спешиваясь на ходу, они скользили вниз по глинистому склону, ломая кустарник. Пестрые мундиры на фоне серой грязи.

Помощь.

Плечи старика опустились. Он сделал все, что мог. Не уберег от глупости, от гордыни, но не бросил в обломках.

— Сюда! — попытка крика превратилась в булькающий хрип.

Он попытался привстать, уступить место, объяснить, но ноги отказали. Холод затапливал грудную клетку, превращая каждый вдох в пытку. Внутри что-то мешало. Что-то твердое, инородное.

Он опустил взгляд.

Бархатный шлафорк пропитался темным и липким. Из солнечного сплетения, чуть ниже сердца, торчал кол. Осколок мореного дуба. Часть руля, разлетевшегося в щепы при ударе. Штырь вошел глубоко, пробив ребра.

Кулибин коснулся дерева. Боли не было. Он скорее был удивлен.

— Эка невидаль… — прошептал он, наблюдая за щепой. — Руль-то… крепкий. Сам точил.

Рядом уже суетились. Адъютант упал на колени перед княжной, плечом отшвырнув старика в сторону.

— Лекаря! — дикий вопль. — Она ранена!

Ее подняли и понесли. Кто-то наступил Кулибину на руку и даже не заметил. О нем забыли. Старый механик как сломанная деталь, валяющаяся в грязи рядом с разбитым механизмом.

Он лежал на спине, глядя в кружащееся небо.

Повернув голову, он увидел машину. Поверженный, жалкий медный зверь лежал на боку. Колеса не крутились. Сердце остыло.

— Прости, Григорий, — выдохнул он. — Не уберег. Ни ее. Ни себя. Ни мечту.

Перед глазами поплыл туман. Но сквозь эту пелену он увидел цех. Огромный, залитый светом. Ряды станков-автоматов. Сотни машин, сходящих с гришинского конвейера. Идеальные, блестящие и без единого изъяна.

Он улыбнулся этому видению.

— Они поедут… — прошептал он последним усилием угасающей воли. — Все равно поедут.

Сердце, изношенное годами борьбы, надежд, разочарований и этой последней, смертельной гонкой, с трудом справлялось.

Свет померк.

Глава 8

Время в каменном мешке утратило линейность. Ни утра, ни вечера — сплошная бесконечная серость. Подвалы генерал-губернаторского дома мало напоминали обычную тюрьму; здесь держали тех, чьи имена произносят шепотом.

Воняло мышиным духом. Привинченная к полу койка жесткостью могла поспорить с гранитом, а тонкое одеяло совершенно не спасало от холода, тянущего снизу.

Одиночество давило. Собственные мысли